Кухонный воздух разрезал мелодичный звон — это затренькал телефон Гены, лежавший на столе. Рука Любы, словно сама собой, потянулась к нему, и взгляд зацепился за имя отправителя: «Диспетчер ОТК».
«Генчик, ну как, все в силе? Постарайся к субботе освободиться, ладушки? Обещаю накрыть роскошный стол!» — строчки, как ядовитые стрелы, впились в сердце.
«Генчик!» — Люба хмыкнула, но смешок этот был горьким. Она никогда не ласкала слух мужа этим именем, только Гена. Или Геночка, когда хотелось нежности. А тут — «Генчик»…
И вдруг ее словно обдало ледяной водой. Отправитель — диспетчер ОТК — была женщиной солидной, замужней. Так кто же посмел так фамильярно обращаться к ее мужу?
Люба и Гена работали на одной кондитерской фабрике. Она заведовала складом, он развозил товар. Четверть века, едва ли не половина жизни, они были рядом.
Люба тянула на себе все, а Гена принимал это как должное, как данность. Квартира, дача — все было записано на него, и он любил при случае напоминать об этом жене:
— Со мной ты живешь за каменной стеной, тебе грех жаловаться.
Стена эта давно дала трещину, но Люба упрямо не замечала этого. А зря.
Стоило признать, Гена был мужчиной видным, и женщины его любили. Последние лет пять они словно отстранились, он стал задерживаться на работе, иногда и субботы пропадали, под предлогом служебных поручений.
Когда же она пыталась расспросить, где он был, почему так поздно, Гена поднимал брови с таким нарочитым недоумением, что Люба чувствовала себя виноватой.
Он доставал телефон, бесстрастно показывал какие-то сообщения, качал головой и почти с жалостью произносил:
— Ну вот, опять ты себе невесть что напридумывала. Это у тебя возрастное?
И она замолкала, глотая обиду.
В эту субботу он, под тем же незатейливым предлогом работы, отправился к своей «диспетчеру».
После того сообщения, что вонзилось в нее, как заноза, Люба не устроила мужу сцены. Затаив дыхание, она пропустила этот день, но утром, в день, когда впервые за много лет не приготовила мужу завтрак, она не собрала Гене обед на работу.
— Не понял… А где мой обед? — удивленно прозвучал его резонный вопрос.
— Не успела.
Он хмыкнул, раздраженно повел плечом, словно отряхиваясь от невидимой пыли, и ушел.
На работе, словно ища убежища, Люба первым делом прошла мимо своего склада, минуя его, и направилась прямиком в транспортный отдел. Ее память была той самой редкостью, которой завидовали все ревизоры области. Она помнила все: нужные даты, номера накладных и маршруты, которые, будто искусно выстроенная картотека, безошибочно укладывались в ее сознании.
Еще она помнила, с какой тоской и немым вопросом, что путевые листы Гены за все последние месяцы не сходились с теми, что поступали на склад. Все это время она молчала, наблюдая, как трещина в их отношениях ширится.
Теперь, видимо, пришло время заговорить.
Первым делом Люба подняла журналы и увидела маршруты, которые не существовали ни на одной карте. Топливо, списываемое в никуда, партии зефира и пастилы, величественно выехавшие с фабрики и бесследно исчезнувшие, не доехав до магазинов…
— Ты смотри-ка! — вслух возмутилась женщина, нарушая тишину кабинета. — Он даже не особо старался заметать следы!
Затем Люба, словно ища соратника в этой неравной битве, зашла к Наталье, кадровику, с которой они уже много лет приятельствовали. Заметив мрачное, сосредоточенное выражение лица вошедшей Любы, которое не предвещало ничего хорошего, Наталья плотно закрыла дверь и тоном, не допускающим возражений, словно приказывая, сказала:
— Рассказывай давай.
Люба молча положила ей на столешницу стопку распечаток, словно орудие правосудия.
— И чего это? — спросила приятельница, внимательно разглядывая корешок.
— А ты глянь.
Наталья медленно листала страницы, и губы ее сжимались все плотнее, словно пытаясь удержать слова, которые рвались наружу. Она не ахала, не причитала, словно наблюдая за далеким, но неизбежным стихийным бедствием. Разве что сняла свои астигматические очки, привычным жестом протерла стекла мягким платочком и снова надела, чтобы лучше разглядеть, что скрывается за цифрами.
— Я… давно подозревала, что твой Гена тот еще жук, — сказала она после долгой паузы, в которой уместились долгие годы наблюдений. — Но…
— Но я должна была сама это понять, — горько отозвалась Люба, чувствуя, как на сердце становится легче, хотя и тяжело. — И вот, наконец, поняла. Точнее, перестала закрывать глаза на его… жуковство.
— Что случилось? — спросила Наталья, ее взгляд стал более внимательным, словно она готовилась к долгому слушанию.
И Люба рассказала.
Наталья посмотрела на нее поверх очков, ее взгляд, казалось, проникал в самую душу.
— Хм.
А потом она медленно опустила ладонь на стопку распечаток, словно ставя печать на приговоре, давая понять, что все будет сделано чин по чину, и ее участие в этой истории отныне официально.
Гена столкнулся с затишьем, которое Люба устроила ему намеренно. Она не просто перестала расспрашивать о его делах, она обрубила все нити разговора, отвечая на его вопросы лишь односложными фразами.
— Люба, что стряслось? — однажды осмелился спросить Гена.
— А что стряслось?
— Ты какая-то… не ты.
Люба лишь пожала плечами, словно сбрасывая с себя невидимое бремя.
К тому же, под предлогом занятости или плохого самочувствия, она перестала встречать его ужином.
— Да что происходит? — в попытке пробиться сквозь её стену, настаивал Гена.
— А что происходит? — Люба хлопнула ресницами, словно невинное дитя.
— Ну как что? Ты же меня видишь вполуха! — воскликнул муж.
— Ну, извини, — усмехнулась она, — я не могу, как другие, для тебя «роскошный стол» накрывать.
Её слова «накрывать роскошный стол» прозвучали ядовито, и Гена тут же сжался, насторожился, словно пойманный зверь.
— Какие другие? — коротко спросил он.
— Те, для кого муж — это весь мир, — бросила Люба.
Гена предпочёл замолчать, переваривая слова.
В начале следующей рабочей недели Люба положила на стол начанику транспортного отдела папку с результатами складской инвентаризации. Начальник, раскрыв её, задумчиво постучал дужкой очков по столу.
— Н-да-а-а… — протянул он и позвал Гену.
Что творилось за закрытыми дверями, Любе было неведомо. Однако Гену уволили по статье в тот же день.
Городок у них был тесным, и слух о Гениных «подвигах» облетел его за неделю. Ни одна транспортная контора не желала принимать его на работу. Гена, несмотря на упорные поиски и собеседования, получал отказы один за другим. Он возвращался домой мрачный, садился за кухонный стол и часами глядел в окно, погружённый в немую скорбь.
Люба занималась своими делами, но каждый раз, бросая взгляд на его безжизненную, недвижную фигуру, испытывала укол чего-то похожего на жалость.
Гена же не бездействовал, он думал.
Как-то, когда Люба проходила мимо, он придержал ее за руку и произнес:
— Сядь.
И Люба поняла: настала пора расставить все по своим местам.
— Меня ведь уволили не просто так, — начал он.
— Верно, — кивнула Люба. — Просто так не увольняют. Увольняют тех, кто наломал дров, ведь…
— Да перестань! — рявкнул Гена, и Люба невольно вздрогнула. — Мы ведь работали вместе. Ты прекрасно видела мои промахи и закрывала на них глаза. А теперь ты резко меняешься, и меня увольняют. И я тебя в последний раз спрашиваю, Люба, что случилось?
— Случился диспетчер ОТК, — ответила она.
Гена не вздрогнул, не побледнел, не отвел взгляда.
— Что, в телефон мой залезла? — сухо спросил он.
— Нет. Он запищал, я машинально глянула и увидела сообщение про роскошный стол.
Гена помолчал, а потом сухо рассмеялся.
— И это все? И ты, вместо того чтобы… не знаю, устроить сцену, что ли… решила испортить мне карьеру и репутацию?
— Да, — подтвердила Люба. — А знаешь, что я еще решила?
— Дай-ка угадаю, — усмехнулся Гена. — Подать на развод?
— Угадала.
— Так подавай, — махнул он на нее рукой. — Только знай, что квартира эта…
— Твоя, — спокойно ответила Люба. — Ты столько раз мне пенял на это, что грех было не усвоить.
Секунду-другую они молча смотрели друг на друга.
— Что ж, — проговорил Гена, — ты без квартиры, я без работы и репутации. По-моему, мы квиты.
— У тебя еще есть диспетчер ОТК, — напомнила Люба. — Так что ты в выигрыше.
Люба собрала вещи и уехала к сестре, а вскоре сняла квартиру. О том, как сложилась дальнейшая судьба Гены, она не знает.