В конце прошлой неделе проводили в школе конкурс, посвященный Всемирному Дню поэзии. Девятиклассник, десятиклассники, одиннадцатиклассники готовили выразительное чтение любимого стихотворения. Последнее – важное условие: не хотелось праздник превращать в нечто хрестоматийное. А еще очень хотелось узнать, чем живут дети, каких поэтов знают.
Безусловно, звучали и Пушкин, и Лермонтов с их незабвенными «Смерть поэта» и «К Чаадаеву» (Когда слышу в детском исполнении эти стихотворения, как бы лучшие и любимые для ребенка, вспоминаю: «Уж сколько раз твердили миру…». Ну, ничего не попишешь: и то, и другое, а еще «Узник» и «На холмах Грузии» воспитали не одно поколение учеников).
Правда, сегодня порадовала по-настоящему сильная декламация «Родины» Лермонтова. Подросток читал, будто размышлял, будто это он, а не поэт на десять лет старше признается: «Но я люблю – за что не знаю сам…»
Не менее ярким, вернее, прочувствованно живым прозвучало «Письмо Онегина к Татьяне», тоже из уст девятиклассника. Показательно, что слушающие даже не сразу поняли, что выступление закончилось: тишина держалась еще пару секунд. Пока чей-то подростковый басок не произнес извечное: «А так можно было?»
Всегда интересно наблюдать за тем, как преображаются дети, когда, «поймав волну», прочувствовав строки, делятся полюбившимися строками. И вот уже не моя ученица, которая никак не может запомнить правописание суффиксов причастий, а дева, которая умеет любить, которая любовь воспринимает почти по-цветаевски:
Мы все книги подряд, все напевы!
Потому на заре
Детский грех непонятен нам Евы.
Потому, как испанские девы,
Мы не гибнем, любя, на костре.
«Исповедь убийцы» С. Есенина из уст одиннадцатиклассника звучала пугающе. Молодой человек готовится в театральное, поэтому попытался передать образ в целом. Порой мороз пробирал. Не то стихотворение, которое хотелось бы слушать в хорошем исполнении.
Конечно, был Бродский (куда уж без него!)
Надо отдать должное: разговорные интонации переданы были отлично. Последняя строчка «Памяти отца» еще долго звучала в тишине читального зала, где проходил конкурс чтецов.
Все-таки это лучше, чем мягкий пепел
крематория в банке, ее залога —
эти обрывки голоса, монолога
и попытки прикинуться нелюдимом
в первый раз с той поры, как ты
обернулся дымом.
Общий трагический настрой при отборе стихотворений разбавляли зарисовки Бориса Рыжего. Вроде тематика его стихотворений тоже не особо радостная, но современное звучание некоторых строк на самом деле оживило пафосность некоторых классических строк. И пусть Рыжий – поэт моего поколения, в устах нынешних школьников он звучит более современно, чем в мое время (наверное, потому, что в наши золотые дни мы «встречали» запрещенных Цветаеву и Ахматову, Клюева и Орешина).
А грустно было и уныло, печально, да ведь?
Но всё осветит, всё, что было, исправит память —
звучи заезженной пластинкой, хрипи и щёлкай.
Была и девочка с картинки с завитой чёлкой.
И я был богом и боксёром, а не поэтом.
Что удивило больше всего – стихотворение Евгения Евтушенко. Как-то не очень жалуют его подростки в последние годы. Услышать «Проклятье века» дорогого стоит. Этими строками и закончить можно:
Когда тебя толкает злоба
к забвенью собственной души,
к бесчестью выстрела и слова,
не поспеши, не соверши!
Остановись, идя вслепую,
о население Земли!
Замри, летя из кольта, пуля,
и бомба в воздухе, замри!
О человек, чье имя свято,
подняв глаза с молитвой ввысь,
среди распада и разврата
остановись, остановись!