У каждого бакинца, наверное, есть место, которое больше всего ассоциируется с городом детства. У меня их три: Бульвар, Торговая и Молоканский садик. Не хочется употреблять заезженное слово «сакральность», но для неверующего меня эти места действительно святые. Причем, чем старше я становлюсь, тем более значимым становится Бульвар.
Возможно, это происходит оттого, что какие бы изменения ни происходили в Баку, море и бухта остаются прежними, такими же, как и столетия тому назад: слева — мыс Султан на Зыхе, справа — Баиловский мыс (географически — Шихский).
Стоит ранним утром подойти к кромке моря, посмотреть в сторону виднеющегося на горизонте острова Наргин, и как будто не было прожитых десятилетий. Тебе всего шесть лет, где-то на бульварной скамейке сидит бабушка, а дома ждут молодые родители.
Бакинское утро 1960-х, которое пахло кленом и морем
Баку. Бульвар. Раннее утро, когда солнце уже успело прогреть асфальт, но тень еще держится в верхних аллеях.
Тебе лет восемь. Ты сидишь на самом краешке длинной, чуть скрипучей скамейки, в той самой аллее, где гуще листва и прохладнее воздух. Май — а жара уже по-летнему уверенная. Поэтому баба Аня, твоя «непрямая бабушка» — как у нас в Баку говорили, «чужая, но своя» — рассадила своих подопечных не у самой кромки моря, где солнце бьёт без пощады, а здесь, под клёном, который лениво роняет на плечи свои мягкие «вертолётики».
— Ребята, сюда садитесь, сюда! — командует она. — Там сгорите, потом родители скажут: баба Аня, что ты сделала с ребёнком?
— А я не сгорю! — возмущается рыжий Миша.
— Ты? Ты первый и сгоришь! — парирует она. — Сиди, я сказала.
Она «водит детей» — так это называется в Баку. Сейчас бы это назвали каким-нибудь модным словом, но тогда всё было проще и теплее: человек, которому доверяют самое дорогое.
Ты уже не совсем из их компании. Второклассник. Почти взрослый. Но баба Аня берёт тебя с собой — «за компанию», чтобы до второй смены ты подышал морем, не болтался во дворе и не «лазил где не надо».
У тебя на коленях книга — «Дети капитана Гранта». Ты читаешь, но не только читаешь. Ты живёшь там, среди штормов и гор, рядом с Мэри — хрупкой и храброй.
— Ты что читаешь? — тихо спрашивает Диля, подсаживаясь ближе.
Она говорит по-русски мягко, с лёгким азербайджанским акцентом, от которого каждое слово звучит почти как песня.
— Про путешествия… — отвечаешь ты, не отрываясь. — Там девочка есть… смелая.
— Я тоже смелая, — серьёзно говорит Диля и откусывает кусочек карабахской кяты.
Ты киваешь, но украдкой смотришь на неё. И вдруг — странное дело — в твоём воображении она начинает смешиваться с Мэри. Одна — здесь, на облупленной скамейке, с кятой в руках. Другая — где-то в горах, среди снегов и ветров.
— Диля, не кроши на тротуар! — строго говорит баба Аня. — Сто раз говорю!
— Я аккуратно! — отвечает та, но крошки всё равно падают.
Проходит год. Потом ещё один. Диля идёт в школу. Ты перестаёшь ходить сюда с малышами. Но каждый раз, когда судьба заносит тебя в эту аллею, ты снова видишь их — двух девочек, наложенных друг на друга: реальную и книжную. И уже не разобрать, где одна, а где другая.
Бакинский полдень 1970-х, ветер и первая любовь
Баку. Бульвар. Полдень, когда солнце стоит почти вертикально, а ветер с моря режет лицо, как будто хочет привести в чувство.
Ты студент филфака. Слишком начитанный, чтобы воспринимать лекции всерьёз. Иногда — особенно после второй «двухчасовки» — ты просто уходишь.
— Ты куда? — спрашивает приятель.
— Да так… прогуляюсь, — бросаешь ты.
— Опять к ней? Ай, романтик…
Ты не отвечаешь. Ты идёшь к дому на углу Торговой. Стоишь под окнами. Смотришь вверх. И думаешь: а вдруг она сейчас там? Спит после ночного дежурства. Или просто лежит, лениво глядя в потолок.
Лейла.
Медсестра. И — чужая жена. Когда она впервые взяла у тебя кровь, ты вдруг почувствовал странное удовольствие — от её уверенных рук, от близости, от взгляда.
— Не бойся, — сказала она тогда. — Я аккуратно.
— Я не боюсь, — ответил ты, хотя сердце билось быстрее, чем надо.
Но всё остальное оказалось куда сложнее. После встреч с ней ты не можешь идти домой сразу. Щёки горят, мысли путаются. Ты сбегаешь на бульвар — как будто здесь можно спрятаться от самого себя.
— Опять ветер сегодня… — ворчит старик у парапета.
— Это не ветер, это наш норд, — отвечает ему другой. — Без него Баку не Баку.
Ты подходишь к краю. Облокачиваешься. Волны бьются о камни, брызги долетают до лица. Становится легче. Но ненадолго.
Иногда, если в кармане водится рубль, ты заходишь в кафе «Ракушка».
— Один гляссе, — говоришь ты.
— Сливки? — спрашивает официантка.
— Не надо.
Ты пьёшь медленно. Холодный кофе будто остужает изнутри. Но сердце всё равно остаётся горячим.
— Ты чего такой задумчивый? — спрашивает знакомый, случайно подсевший.
— Да так… жизнь думаю.
— Ай, не думай много. В Баку от этого только хуже.
Ты улыбаешься. Но знаешь — не думать не получится. Потому что первая любовь — она как этот ветер: от неё не спрячешься, и она всё равно тебя найдёт.
Бакинский вечер 2000-х, который соединил всё
Баку. Бульвар. Вечер медленно опускается на город, зажигая огни. Ты возвращаешься после долгих лет. И первое, что делаешь — идёшь сюда.
— Ну что, узнал? — как будто спрашивает Бульвар.
Ты идёшь и узнаёшь. Вот вышка. В детстве она казалась огромной, почти небесной. Ты стоял, задрав голову, и смотрел, как с неё прыгают парашютисты.
— Смотри, смотри! — кричал ты тогда. — Он летит!
Вот причал. Отсюда когда-то уходил прогулочный теплоходик. Каждые полчаса.
— Поехали? — предлагал друг.
— Денег нет…
— Найдём, как всегда!
И вы находили.
Говорили, что Бакинская бухта похожа на неаполитанскую. Ты потом побывал в Неаполе и понял: нет, не похожа. Там — красиво. Но по-другому. Чужое не может заменить своё. Как не может никакая художественная история заменить твою первую любовь.
Ты идёшь дальше. Чувствуешь запахи — йод, море, чуть мазута, тёплую листву. Видишь ивы, склонившиеся к фонтану, плотные кроны чинар.
И вдруг вспоминаешь:
— Пирожки! Горячие пирожки! — кричала та самая тётка у входа в Бульвар.
— С чем? — спрашивал ты.
— С котятами! — отвечала она с улыбкой.
Вы смеялись, и ты покупал их за пять копеек.
— Дайте два! — говорил ты.
— Держи, только не обожгись.
А рядом — молочный коктейль за двадцать копеек. Праздник, если честно.
Теперь всё другое. Деревья выросли и сменились. Фонтаны светятся ярче. Аллеи тянутся дальше — и к Баилову, и в сторону бывшего Чёрного города, который давно перестал быть чёрным.
— Красиво сделали, да? — говорит прохожий рядом.
— Красиво… — отвечаешь ты.
Ты тоже изменился. Или нет? Вопрос остаётся открытым. Потому что ты принёс сюда всё своё: случившееся и несбывшееся, радость и боль, детство, юность, зрелость.
Нет бакинца, для которого Бульвар — просто место. Это память. Это тайник души. Здесь листья шепчут о прошлом. Волны разговаривают с тем, что ты когда-то не сказал.
Теперь это Национальный парк. Он будет меняться. Становиться ещё красивее. Но одно не изменится никогда. Бульвар останется частью тебя.
И тем самым местом, где тебе всегда — и восемь, и двадцать, и далеко за пятьдесят.
Об авторе
Бакинец Константин Исаков родился 10 июля 1954 года. Окончил филфак АГУ. С первого курса сотрудничал с газетами «Идман» и «Молодежь Азербайджана». В 27 лет переехал в Москву, где работал в ряде изданий: «Московский комсомолец», «Вечерняя Москва», «Строительная газета». Последние 20 лет занимается тревел-журналистикой, ведёт интернет-проект ВГТРК "Вести.Туризм". Периодически посещает Баку.