Я тогда была ещё совсем девчонкой, лет пятнадцать, жила с родителями в нашей пятиэтажке, каких в конце восьмидесятых и начале девяностых по всей стране было полно. Двор у нас был обычный — с железной горкой, которую каждую весну красили, с турниками, с лавочками у подъезда, где по вечерам собирались женщины и обсуждали всё на свете.
Летом во дворе пахло пылью, тополями и чем-то тёплым, домашним. Дети гоняли мяч, старшие сидели с вязанием, кто-то выносил табуретку прямо к подъезду, кто-то чистил семечки. Тогда казалось, что так будет всегда.
В нашем подъезде на третьем этаже жила Валя.
Ей тогда было около сорока, может чуть больше. Высокая, стройная, аккуратная, с короткой стрижкой, как тогда многие носили. Работала она на швейной фабрике, тихая была женщина, спокойная, никогда ни с кем не ругалась, но улыбалась так тепло, что с ней рядом становилось спокойно.
Муж у неё погиб за несколько лет до этого — авария на трассе.
Осталась она одна с сыном, Вадиком.
Вадик у неё был единственный, поздний ребёнок, и она им жила.
Все разговоры — про сына, все заботы — про сына.
А потом Вадика в армию забрали.
Помню тот день хорошо.
Стояли у подъезда, провожали. Он с сумкой, ещё без формы, худой, растерянный, но держался. Валя улыбалась, всё говорила ему, чтобы писал, чтобы ел нормально, чтобы берёг себя.
Когда автобус уехал, она ещё долго стояла у дороги.
Потом тихо сказала:
— Ну вот… теперь одна.
Сначала всё было как обычно.
Ходила на работу, в магазин, во двор выходила.
Но через несколько месяцев мы начали замечать, что Валя как-то сдала.
Сначала говорила, что спина болит.
Потом — что давление скачет.
Потом — что ноги не держат.
Она всё чаще сидела дома.
Во двор почти не выходила.
На лавочку перестала подсаживаться.
А за год как будто постарела сразу лет на десять.
Лицо осунулось, походка тяжёлая стала, разговаривать стала меньше.
За второй год, пока Вадик служил, она совсем сдала.
Иногда выйдет до магазина — и всё, потом несколько дней дома.
Говорила, что ноги болят, сердце ноет, сил нет.
Я тогда уже всё это замечала, хоть и подростком была.
Помню, как встретила её у подъезда, она стояла, держась за перила.
— Валя, вам плохо?
— Да нет… — говорит. — Просто как будто сил нет совсем…
Тогда мы ещё не понимали, что это не только болезни.
Это одиночество человека так съедает.
Когда Вадик вернулся из армии, мы его сначала и не узнали — возмужал, серьёзный стал.
Он только мать увидел — сразу понял, что с ней что-то не так.
— Мам, ты чего такая…
А она рукой махнула:
— Да ничего… возраст…
Он её по врачам повёл.
По поликлиникам, по больницам, по санаториям.
Потихоньку начал её вытаскивать.
Гулять с ней стал.
Во двор выводил.
В магазин вместе ходили.
И мы заметили — Валя оживать начала.
Щёки порозовели, походка увереннее стала, даже смеяться стала чаще.
Сидела с нами на лавочке, как раньше.
Мы радовались — ну слава Богу.
Но недолго это было.
Через какое-то время Вадик познакомился с девчонкой.
Анфиса её звали.
Хорошая девчонка, спокойная, работала где-то в аптеке.
Он с ней всё время стал проводить.
И Валя опять начала сдавать.
Сначала незаметно.
Потом всё сильнее.
Снова меньше выходить стала.
Снова жалобы на ноги, на сердце, на давление.
И вот как-то летом сидели мы во дворе, жара стояла, тополиный пух летал, всё как обычно.
Валя сидела молча, смотрела в сторону.
И тогда наша соседка тётя Нина, самая мудрая во дворе, сказала ей:
— Валя… ты не болеешь. Ты без дела чахнешь.
Та посмотрела на неё, не поняла сначала.
А тётя Нина достала из сумки журнал.
Толстый, красивый, иностранный.
Burda.
Тогда такие журналы были редкость.
Передавали из рук в руки, выкройки срисовывали, по ним шили, вязали.
Она протянула ей и говорит:
— Смотри, какая Анфиска у Вадика хорошая. Свяжи ей что-нибудь. Руки у тебя золотые.
Валя сначала отмахнулась.
— Да куда мне… глаза уже не те…
Но журнал взяла.
Через неделю смотрим — сидит на лавочке со спицами.
Через месяц Анфиса уже ходила в вязаном жилете.
Красивый, с узором.
Потом Вадику свитер связала.
Потом соседям носки.
Потом ещё кому-то шарф.
А потом у Вадика с Анфисой ребёнок родился.
Это уже конец девяностых был.
Время тяжёлое, денег мало, всё экономили, всё переделывали по-своему.
Валя начала вязать внуку.
Пряжу редко покупала.
Старые вещи распускала.
Свитера, кофты, даже старые мужские шарфы.
Распустит, перемотает, отпарит — и снова вяжет.
Шапочки.
Носочки.
Кофточки.
Сидит во дворе, спицы стучат, рядом коляска.
И лицо у неё опять живое.
Глаза светятся.
Ходит быстро.
Смеётся.
Как будто и не было тех лет, когда она еле ходила.
И тётя Нина тогда сказала:
— Пока человек без дела — он стареет. А как дело появится — и жизнь возвращается.
С тех пор я много раз это вспоминала.
Когда человек без смысла живёт —
болячки сами приходят.
Сил нет.
Настроения нет.
И годы как будто быстрее идут.
А когда есть дело — пусть маленькое,
пусть просто кому-то что-то делать,
и день другой становится,
и здоровье крепче,
и жить хочется.
Валя сейчас уже совсем бабушка.
Но бодрая.
Во двор выходит, по магазинам сама ходит,
с правнуками нянчится,
и до сих пор вяжет.
И каждый раз, когда вижу её со спицами,
думаю одно и то же:
человеку обязательно нужно дело.
Потому что без дела
не только руки —
душа чахнет.