Ну что ж, давайте начистоту. Последние пару дней я хожу под впечатлением. Случайно наткнулась на одно интервью, перечитала выдержки из мемуаров — и меня буквально накрыло. За всем этим глянцем ковровых дорожек, за вспышками камер и светской болтовней скрываются такие тектонические трещины, что волосы дыбом. В эпицентре этого землетрясения — фигура, которую я обожаю всем сердцем: неподражаемый Александр Ширвиндт.
Ему бы сейчас стукнуло 89. Совсем недавно, в марте 24-го, его не стало. Для миллионов он был чем-то большим, чем просто актер или режиссер. Это человек-атмосфера. Тот самый невозмутимый взгляд поверх дымящейся трубки, юмор, который резал правду-матку, не повышая голоса. Но вот что интересно: за этой вечной полуулыбкой скрывалось жесткое, почти органическое неприятие одного из главных людей нашего кино. Да, речь о Михалкове. И это не просто светская сплетня. Это столкновение двух вселенных, где один принципиально отказывался снимать шляпу перед «барскими замашками» другого.
Секунду внимания контексту. Ширвиндт ведь был однолюбом во всем. 66 лет в браке с Натальей Белоусовой — это вам не шутки. Сын Михаил. И через эту призму — через отношение к семье, к воспитанию, к тому, что такое «свое» и «чужое» — он и смотрел на мир. А мир для него делился на живых людей и на тех, кто слишком громко изображает величие.
Так вот почему же его так плющило от Никиты Сергеевича? Ширвиндт чувствовал фальшь на молекулярном уровне. Его знаменитая прямолинейность, его привычка не лезть за словом в карман, врезалась в монументальность «барина», привыкшего к ковровой дорожке расступающихся перед ним людей. Александра Анатольевича это откровенно коробило — этот налет исключительности, эта демонстративная дистанция. Для него это пахло не величием, а глубоко чуждой эстетикой.
В своей книге «Отрывки из обрывков» он буквально препарирует клан Михалковых-Кончаловских. Читаешь и морщишься от точности формулировок. Он называет их «мощной биологической машиной». Представляете? Там, по его словам, гениальность спрессована с удивительным даром приспосабливаться к любой политической погоде так плотно, что диву даешься. Он едко замечал: если бы энергию и цинизм этой семьи вложить в экономику маленькой страны, та бы мигом стала сверхдержавой. Но для Ширвиндта это было не восхищение. Это был диагноз. Для него такая гибкость — отсутствие того самого внутреннего стержня, который он ценил в людях превыше всего. Он искренне не понимал, как художник может добровольно превращаться в чиновника, в винтик системы.
Особенно его веселила поздняя активность Михалкова, а именно «Бесогон». Тут уж Ширвиндт не сдерживал сарказма: «Это он бесов гоняет? Ну-ну». Для него это выглядело сюрреалистично. Человек, подаривший нам «Рабу любви», «Неоконченную пьесу для механического пианино», вдруг начинает читать агрессивные нотации с экрана. Михалков, по мнению Ширвиндта, «завязал» с настоящим кино. Живой, болезненный поиск истины он подменил трансляцией истин, словно спущенных откуда-то сверху.
И фильмы позднего периода Михалкова он не жаловал. «Утомленные солнцем 2» или «Цитадель» для него были сухой «математикой без души». Слишком много там, по его ощущениям, героического глянца, слишком много желания угодить конъюнктуре. А там, где начинается приглаживание и лоск, умирает правда.
А вы как считаете? Чья позиция сегодня отзывается острее? Ироничный, поджарый Ширвиндт с вечной «фигой в кармане» и с его презрением к пафосу? Или Михалков — со своей жесткой, имперской, громкой позицией? В ком из них, по-вашему, живет больше настоящего художника? Давайте расходиться в комментариях. Мне реально интересно.