Москва – Питер, «Красная стрела», спальный вагон, двухместное купе. Пришёл первым, расположился, развернул газету, читаю.
Минут через десять молча вошёл и плюхнулся на полку сосед, прижимая к боку потрёпанную сумку. Мужик за пятьдесят, но здоровье в одежду с трудом умещается.
Мне-то чего, может у него проблемы какие. Сижу также молча, читаю, не поднимая глаз от газеты.
Он привстал, приподнял под собой полку, запихал в нижний ящик сумку, сел. Продолжает исподлобья меня рассматривать поверх газеты.
Снял куртку, приподнял полку, запихал в ящик.
Посидел ещё немного, бросая взгляды в мою сторону, снял пиджак, привстал, приподнял полку, запихал пиджак в ящик, сел.
Интересно, какое же я впечатление произвожу? По габаритам, вроде бы, помельче буду.
Поезд тронулся, стараясь не мешать друг другу, но не выходя из купе, легли спать, погасили свет.
Начал было погружаться в сон, как из темноты соседней полки грубоватый голос:
- Ты кто?
Попытался что-то ответить, не обозначаясь предметно.
- А я мясник.
Вообще-то, действительно, похоже, немножко неуютно стало.
- Директор Ленинградского мясокомбината. Пристали: приватизируйся – и всё. Программа у них, видите ли. Американцам сплавить решили. На кой ….. мне их американцы. Моя продукция в Париже на 20 процентов ихней дороже и нарасхват. Год с ними бился, но отстоял, теперь они меня там на «Линкольне» встречают.
Чтоб совсем отстали, приватизировался, всё у коллектива, взял себе одну акцию, на кой мне, я директор. Вот завтра выходной, а я с поезда прямо на комбинат. У меня в выходные в три раза больше народу работает. Мужей, жён, родственников приводят, с выработки плачу, и деньги хорошие. Расширяюсь. Американцы!? У них колбасу есть невозможно. Это только мы, русские, в колбасу настоящее мясо кладём.
Разговорились, включили свет, сели, обменялись визитками. Ай да мужик! Класс! Посередине ночи полез под полку в сумку, чтобы оставшуюся после Москвы продукцию пробовать. На вокзале в Питере от его машины до моей всё ходили, провожались.