… Недоверчивость постепенно рассеялась, и даже нашлись заступники, которые помогли уговорить суровую хозяйку избы, не желавшую меня пускать внутрь.
В избу можно было войти через широкую калитку в воротах, а она вела в огромный, темный, мрачный двор. Дверь в избу находилась в конце боковой стены и открывалась на «мост» – сени, на который можно было попасть, перешагнув через высокий порог. На «мосту» тоже было темно, лишь маленькое оконце пыталось осветить лестницу, ведущую на второй этаж, какие-то бочки, какие-то громоздкие вещи. Через низкую и узкую дверь я вошёл в «зимнюю избу» нижнего этажа.
Темнота вновь встретила меня, и это было объяснимо: зимнюю избу освещало лишь одно «красное» окно (окно современного вида), а остальные были «волоковыми» (высотой в ширину бревна и задвигалось изнутри доской). Деревянные задвижки их были отведены по пазам в сторону, и частично они были заткнуты какой-то ветошью.
В избе было жарко. Видимо, только что истопили громадную печь, как и полагалось, стоявшую слева от входа. Лавки с красивыми «подзорами» (подзор – резная доска переднего края лавки) поражали метровой шириной; стены удивляли толщиной брёвен и своим цветом – коричневым, к потолку переходящим в почти черный; низкий потолок давил, о балку, на которую опирается тёс потолка можно было задеть головой – всё это плюс негостеприимность хозяйки смущало и обескураживало.
Предстал перед глазами расписанный «мочесник» (небольшой удлиненный лубяной короб, куда складывали лен, приготовленный для прядения) с куделью, затем круглый лубяной короб, тоже покрытый росписью, и донца под лавкой. Увидел я еще два расписных лубяных короба, увидел… что я буквально окружен вещами, которые должны были быть сохранены, которые нужно было сейчас же купить, т.к., казалось, все они вот-вот, как изба, исчезнут. А они были так красивы, так колоритны, и от них веяло особенной, поэтической стариной.
У меня пропало смущение, и я, схватив лубяной короб и мочесник с дарственной надписью «Машиньки», начал дрожащим голосом просить хозяйку продать их. Для нее это было неожиданно… когда разговор зашёл о рублях, – довольно быстро согласилась (в то время деньги в деревне были дороги). Она необыкновенно подобрела и даже пустила меня наверх избы.
Я поднялся туда по двухмаршевой лестнице и сразу остановился в изумлении и от толщины идеально оттесанных венцов, и от необычайной формы двери в летнюю избу, слаженной из двух широченных досок с пирамидальным верхом.
Дверь в горницу напротив была закрыта. Я подошел, открыл её и опять был поражен: на внутренней стороне двери была изображена подлинная поэма о чаепитии.
На слегка потемневшем, цвета слоновой кости фоне изображен стол, на нем ярко-желтый самовар и небольшая, с черной ручкой, самоварная труба. На белом полотнище стола виднелись рюмки, чашки, ложки, а в правом верхнем углу двери красовалась как бы висящая в воздухе женщина в синем сарафане, с коромыслом. Бродячий иконописец, а об этом свидетельствовал стиль росписи, сумел подсмотреть и живо изобразить грацию крестьянок, несущих на коромысле ведра.
Дверь я купил так же, как и радостный по росписи шкафчик, висевший в углу горницы.
Увы! Дверь погибла при эвакуации музейных коллекций во время Великой Отечественной войны.
Статья подготовлена по материалам книги:
Званцев, Михаил Петрович. Нижегородские мастера. Рассказы о народном искусстве. – Горький: Волго-Вятское книжное издательство, 1978.