Есть у русской истории закоулки, куда редко заглядывают даже специалисты. Один из таких — дела Тайной канцелярии о запрещённых песнях XVIII столетия. Казалось бы, песня — что может быть безобиднее? Но именно она, спетая вполголоса за чаркой или выкрикнутая хмельным голосом на улице, способна была сломать судьбу.
В.Васнецов. Чаепитие в трактире. 1874
Механика репрессий поражает своей бюрократической простотой. Представьте себе низкий потолок кабака. Духота. Кисло воняет перегорелой сивухой, мокрым сукном и немытыми телами. Тени пляшут на бревенчатых стенах. Один добрый русский человек, напившись допьяна, затягивал песню, сложенную в народе о событиях при царском дворе. Другой добрый русский человек, заслышав крамолу, кричал «слово и дело!» — и обоих волокли в Тайную канцелярию. Разбираться. Причём наказание грозило не только певцу. Если донос не подтверждался, доставалось самому доносчику.
Вот характерный случай: «1730-го г. Генваря 9-го дня по сему доношению Его Императорское Величество указал от флота кананиру Авраму Гаврилову, которой сказал за собою слово и показывал на кананира ж Ивана Носова. А по роспросом их в Адмиралтейской колегии того не явилось. За ложное того слова сказывание учинить ему, Гаврилову, наказание вместо кнута гонять спиц рутен и послать в Гилянь, и о том в Адмиралтейскую калегию послать указ».
Шпицрутены и ссылка на персидский берег — за ложный извет. Система, надо признать, обладала жестокой симметрией.
Альковные тайны, дворцовые перевороты, незаконнорожденные дети монархов — крестьяне и солдаты пережевывали высокую политику, выплевывая её в виде забористых куплетов. Всякое бывало. Иной раз выбалтывали себе рваные ноздри из-за простой ностальгии.
Перечень дел, дошедших до нас, читается как оглавление ненаписанного романа: «О песне, сложенной в народе; по случаю пострижения первой супруги Петра Великаго, царицы Евдокии Феодоровны», «Дело о песне, петой императрицею Елизаветою накануне коронации», «О солдатке Агафье Яковлевой, певшей песню про царицу Марфу Матвеевну и говорившей о рождении императрицы Елизаветы», «О песни сложной в народе на императрицу Екатерину Вторую». За каждым заголовком — допросы, очные ставки, страх.
Но именно протоколы допросов дарят нам бесценные фрагменты живой речи. Вот один из них — о песне, сочинённой на Петра I и будущую императрицу Екатерину Алексеевну, когда та была ещё «в девицах»:
«...между протчих партикулярных разговоров спрашивал он, Тимофей, запомнишь-ли де ты, Спиридонов, как первой Гдрь Император на низ ходил, и на то оной Спиридонов ему, Тимофею, сказал: как де не помнит, и он, Тимофей, ево, Спиридонова, спросил же, каков де он Гсдрь собою был, и Спиридонов де ему сказать: он де Гсдрь очень хорош был, и потом оной Спиридонов замолчал и погодя немного без всяких уже разговоров запел песню такую: Зверочик мой зверочик, полуношной мой зверочик, повадился зверочик во садочик х Катюша ходить, – и при том и протчие слова пел же, а какие, того не упомнит, и как он, Спиридонов, тое песнь петь перестал, то он, Тимофей, спросил того Спиридонова, что де это за песня, и оной Спиридонов сказал: за эту де песню напредь сего кнутом бивали, что де Гсдрь Император з Гсдрнею Императрицею Екатериною Алексевною жил когда она еще в девицах имелась, и для того де ту песню и сложили...»
Знал ведь Спиридонов, что за эту песню «кнутом бивали». И всё-таки запел. Помолчал — и запел.
О Екатерине II народ сочинил балладу тревожную, горькую, сложенную от лица самой императрицы:
«Мимо рощи шла одиньохонька, / одиньохонька маладехонька / никово в роще не боялася, я / ни вора, ни разбойничка, ни сера волка зверя лютова, / я боялася друга милова, своево мужа законнова, / что гуляет мой сердечной друг в зеленом саду в полусадничке, / ни с князьми, мой друг, ни с боярами, ни с дворцовыми генералами, / что гуляет мой сердечной друг со любимою своей фрейлиной, / с Лисаветою Воронцовою, / он и водит за праву руку; / они думают крепку думушку, / крепку думушка за единае / что не так у них дума зделалас, / что хотят они меня срубить сгубить, / что на мне хотят женитися».
Здесь — вся дворцовая драма 1762 года, спрессованная в песенную форму. Пётр III с Воронцовой, заговор, страх. Народ знал больше, чем ему полагалось.
Валентин Пикуль гениально схватил суть этого абсурда:
«Пушкарь флота поднял с земли здоровенный дрын: — Беги, падла, отсель поскорее, не то тресну, что своих не узнаешь! С тебя, суки, все и началось. У-у, язык поганый… Нищенка, подбоченясь, стала орать на всю улицу: — В уме ли ты, куманек? Сам же наскоблил языком своим, будто царицка наша с Орловыми трам-тарарам, а теперь… Теперь обоих взяли и увели, согласно манифесту о всеобщем молчании. Все-таки до чего непонятливый народ живет на Руси! Ведь русским же языком сказано, чтобы не увлекались. А они никак не могут избавиться от дурной привычки — беседовать по душам».
Манифест о всеобщем молчании. Формулировка, от которой захватывает дух.
Но посмотрите на это с другой стороны. В восемнадцатом веке никто не ездил по деревням с блокнотом. Не было этнографов, не было собирателей фольклора. Спой мужик эту песню просто так — ветер развеял бы слова на все четыре стороны.
Ирония русской истории заключается в том, что самым дотошным, самым бережным и аккуратным хранителем нашего народного фольклора оказалась Тайная канцелярия. Безжалостный следователь, макая гусиное перо в чернильницу, с каллиграфической точностью записывал каждый куплет. Кости певцов давно истлели в безымянных могилах, империя рухнула в небытие, а песни — благодаря доносам и пыточным протоколам — выжили. Они дошли до нас именно благодаря протоколам допросов — тем самым документам, которые создавались, чтобы их уничтожить. Палач оказался архивариусом. Каждый следователь, старательно записывавший крамольные куплеты в протокол, сам того не подозревая, работал на вечность — сохранял для потомков то, что должен был стереть из памяти народа навсегда.