Цецен Балакаев
УМАНСКИЙ БЕРКУТ
Рассказ у казачьего костра
Из цикла «Пикулиана» (К 100-летию великого мариниста»)
- Не соколы, братцы, в поднебесье вьются –
казаки, братцы, в поле бьются.
А и сильна наша сторонка,
а и славна наша станица –
орлиным клёкотом, казачьей кровью полита.
Было то, значится, не в наши годы, а при покойном государе, когда японская кость полезла на нашу землю супротив всякого обычая. Стоял тогда в 1-м Уманском полку подъесаул – Мстислав Константинович, Лисевицкий, значит. Родом из верховых, из тех самых, кои под Ставрополем гнездо имеют. Ростом не вышел, да жилистый, как тавричанский арбуз на корню. Усы – в струнку, глаз – с прищуром, а голос такой, что в атаке его и скрозь пальбу слышно.
Окончил он училище юнкерское в Ставрополе по первому разряду, значит, с понятием. Службу нёс по всей строгости: казака не тиранил, но и спуску не давал. Говорили про него: «Наш Мстислав Константиныч – он не то чтобы лютый, а справедливый. Ежели шашку вынул – руби, ежели слово сказал – держи». В мае месяце как раз ему тридцать три годочка стукнуло. Слава Богу, возраст самый казачий – и ужо умудрённый, и ещё в седле не сгорбленный.
Как перебросили нас на Дальний Восток, за Урал-камень, так и пошло кружение. Японцы, хитрый зверь, лезли не в лоб, а норовили из-за сопки да из-за пади ужалить. Полк наш стоял в охранении. У деревни, прозываемой Шилоза, в мае седьмого числа, чуть свет, поднялась такая стрельба, что воробьи с кустов посыпались.
Повёл тогда подъесаул свою сотню в рассыпную. Коня под ним звали Буревестник – вороной, с норовом, но чуял седока на полслова. Вышли они на бугор, а там японская пехота в полный рост валит, словно муравьи из развороченного муравейника. И пулемёты у ихние, дьяволы, поставлены были в кустарнике, так что воздух резало пополам.
Сотня залегла было. Кричат казаки:
– Ваше благородие, сила больно лютая! Не сдюжим! Дозвольте отойти!
А подъесаул оглянулся. Глаза у него сделались как у степного беркута, когда тот видит добычу. Усы распушил, папаху набекрень, да как гаркнет на всю Шилозу:
– Отойти?! А куды? То в наш тыл, значит, им дорожку стлать? Казаки! Не срамить станицу! За мной! Шашки во-о-н! Пики в упор! Руби их, мать ихтила!
И первый сорвался с места. Конь его вороной аж взвился свечкой, да с ходу в лаву. Сотня, глядючи на есаула, хряпнула нагайками, гикнула – и пошла, и пошла косить эту пехоту. Кровь мешалась с пылью, кони храпели, шашки звенели, как в кузнице.
Много той порухи порубали уманцы. Сам подъесаул, сказывают, троих офицеров японских с седел снёс. Уже и в цепи ихние врубились, уже и дрогнул ворог, начал откатываться.
Да не уберег Господь.
В самую горячку, когда знамя полковое в дыму мелькнуло, пуля – видать, шальная, а может, с горца-смертника – угодила подъесаулу прямо в грудь, под левую лопатку. Не вскрикнул даже. Только крякнул, словно под непосильной ношей. Тело на луку седла перекинулось, но конь, верный слуга, из сечи его вынес, не дал под копыта затоптать.
Подхватили казаки своего сотника. Лицо белое, сукровица на губах, а усы всё так же вверх торчат. Отходил он тихо, без стону. Только прошептал перед самым концом, глядючи на запад, туда, где солнце садится:
– Ребята... держитесь... Гунскулин... там батюшка... Похороните...
С тем и отдал Богу душу. Седьмого мая, значится.
Очистили его, обрядили по-казачьи, шашку в ногах положили, крест нательный медный не снимали. И отправили тело с почетным конвоем в Гунскулин, где обоз полковой стоял, а оттуда уж, чать, домой, на вечный покой.
Одиннадцатого июня того же года в приказе прочли: «Исключён из списков, яко убитый в боях с японцами». Тридцать три года ему всего было. Словно свеча на ветру, ровно и ярко горел, да разом и погас.
А в полку с той поры, как в лихую минуту сомнение возьмёт, старые казаки молодым баили:
– Эх, дети... Глядите в оба. Кабы с нами сейчас Мстислав Константиныч был, он бы вам показал, где «отойти»! Удаль свою он в землю унёс, а завет оставил: «Руби их, мать ихтила!», не жалея живота своего.
Спи спокойно, подъесаул. Вечная память, вечная слава.
24 марта 2025 года
Санкт-Петербург