И вот наступил момент, когда Аня была уверена, что совсем забыла Ахмеда. Тем более, оказалось, что с Жоржиком тоже не соскучишься, тот ещё интриган. Настроение у Ани было превосходное, на улице весна, скоро она будет поступать в университет и уедет к новой, другой, прекрасной жизни. В один из выходных, а даже может быть праздничных дней Аня возвращалась с какого-то выступления или заседания в литературном кружке. И на одной из центральных улиц встретила девушку по имени Мака. С Макой они когда-то ходили в один детский сад и жили на соседних улицах. Мака росла без матери, то ли мать бросила её и Макиного отца, то ли умерла, все соседи говорили по-разному. Анина мама жалела полусироту, часто приглашала Маку к Ане домой и подкармливала всякими вкусностями. Особенно Мака любила рисовую запеканку с вишнёвой подливкой. Если Анина мама её готовила, то всегда говорила Ане: «Беги, зови Маку!». Лет семь назад Мака с отцом переехали в другой район.
Хотя прошло столько лет, Мака узнала Аню и с криком кинулась ей на шею. Аня несколько секунд не могла понять, кто это, что-то в облике Маки появилось неузнаваемое, кекелистое. (Кекелка — жеманная кривляка, у которой любовь к моде преобладает над вкусом и здравым смыслом) Но потом заглянула в её распахнутые глаза и подумала: «Да, конечно же это Мака, как я могла не узнать!». Мака представила её своим друзьям, красивой большеглазой Лиане и трём юношам-весельчакам. Аня потом никак не могла вспомнить то ли их звали Гога, Гия и Гиви, то ли Гага, Гогита и Гурген. Вся компания друзей стала звать Аню с собой в какое-то кафе, где работает их знакомый и всё организует по высшему разряду. Аня стала отказываться, но Мака применила приём «гемудареби». (ГЕМУДАРЕБИ – умоляю. Говорили, когда уже все средства мольбы были исчерпаны и при этом оттягивали кожу под подбородком двумя пальцами большим и указательным) Аня согласилась, не отказываться же посидеть с подругой времён детского сада в кафе её знакомого.
Они шли довольно долго и всё дорогу веселились, и Аня тоже смеялась над шутками то ли Гоги, то ли Гаги. Когда они подошли к какому-то дому и кто-то, вроде бы Гурген, а может и Гиви сказал, что они на месте, Аня очень удивилась, ведь никакой вывески про кафе не было. Но внутри всё было как в кафе, столики и даже барная стойка. Только совсем не было людей. К ним вышел человек непохожий на официанта и глянул на них с лёгким недоумением. Того знакомого не оказалось на месте, у него был выходной, но всё равно был сделан заказ.
— Как здесь хорошо! — повторяла Мака. — Мало народу. А то сейчас в других местах в кафе толпа как на базаре.
Вскоре через террасную дверь вошли какие-то люди, человек шесть, странно посмотрели на весёлую компанию и сели за дальний столик.
Что-то принесли, точно там было хачапури и вино, вроде ещё сациви и мчади и сулгуни, и может ещё чанахи, но Аня ничего не ела и не пила, вообще стала чувствовать себя как-то неуютно. Остальные же веселились, как ни в чём не бывало.
В помещении основного зала было пять дверей. Две двери вели на террасу, через которую компания и вошла. Одна дверь, похоже, вела на кухню, так как оттуда принесли еду. А ещё две двери, скорее всего, вели во внутренние помещения дома. И вот одна из этих внутренних дверей открылась из неё показался Ахмед Авларов. Он тут же заметил Аню, а она его. И что-то промелькнуло в его глазах такое, чего Аня не поняла, но наверняка ничего хорошего. Он сел за столик к тем шестерым и некоторое время о чем-то там с ними разговаривал. Потом встал, подошёл к компании Маки, поздоровался и попросил Аню на разговор. Он вывел её через внутреннюю дверь и они оказались в коридоре с множеством дверей и окнами во внутренний двор.
—Как ты здесь оказалась? — спросил он весьма неприятным тоном.
— Я встретила Маку с друзьями, — растерянно стала объясняться Аня. — Мы с ней вместе ходили в детский сад. Они пригласили меня сюда.
— Значит ты встретила Маку, которую не видела много лет, и ещё каких-то незнакомых людей и пошла с ними в неизвестное место?
— Ну да, Мака была такая хорошая девочка. Мы дружили. А что здесь такого?
Ахмед посмотрел поверх Аниной головы:
— Сюда не ходят обычные люди. И каждый нормальный тбилисец это сразу бы понял, каждый, кроме тебя и твоих умных друзей. Хотя я думаю, что часть из них про всё знает, и Мака тоже.
Аня не придумала ничего умнее, чем спросить:
— А почему не ходят?
— Хотя бы потому, что если сейчас сюда приедут менты, то всех, кто здесь есть, поставят на учёт. А тебе наверно характеристику нужно хорошую получать для твоего института.
— Ну я скажу им, что попала сюда случайно.
— Да, скажешь-расскажешь. Слушай, я тебя сейчас выведу через внутренний двор, а ты в следующий раз думай с кем идёшь и куда.
— Я не могу оставить здесь Маку, раз здесь так опасно.
— А вот Маке на тебя наплевать. Хочешь проверим?
Он вошёл в помещение кафе, оставив чуть приоткрытую дверь и громко сказал:
— Мака! Аня просила передать, что у неё возникли срочные дела и ей надо уйти.
Мака засмеялась и ответила:
— Ну передавай ей горячий привет.
Ахмед вышел и закрыл за собой дверь:
— Ты слышала? Пошли!
И тут во внутренний двор с воем сирены заехала милицейская машина. Вскоре звук сирены раздался и со стороны террасы.
— А тебе везёт, — недобро усмехнулся Ахмед.
Несколько секунд он раздумывал, а потом схватил Аню за руки и потянул за собой по коридору. Распахнул одну из дверей, там оказалась лестница на верхние этажи. Он побежал по лестнице, увлекая за собой запыхавшуюся Аню.
— Быстрее! Быстрее! — торопил её Ахмед.
—Куда мы бежим?
— Я знаю куда!
На последнем третьем этаже он открыл одну из коридорных дверей своим ключом. Там в комнате была большая кровать, а в ней лысый смуглый мужчина и женщина с безумной причёской на рыжей голове. Женщина завизжала, а мужчина разразился бранью на неизвестном Ане языке. Но что это была яростная брань, Аня не сомневалась. Ахмед что-то сказал ему и мужчина с рыжей женщиной, прямо в нижнем белье, не одеваясь, стали баррикадировать дверь креслом и кроватью. При этом все ругались матом на трёх языках, что не особенно шокировало Аню, так как большинства этих слов она всё равно не знала и не понимала. Аня чувствовала себя как в дурном сне и потому уже ничему не удивлялась. Ахмед подвёл Аню к узкой двери в дальнем углу комнаты. Там оказался туалет и душ, задёрнутый занавеской. Ахмед откинул эту занавесу и показал Ане на лестницу, ведущую к люку в потолке:
— Сейчас полезем на крышу!
Аня смотрела, как он поднялся по лестнице и стал откручивать люк. Вдруг она будто проснулась:
— Я никуда не полезу!
— Так ты хочешь быть Генсеком?
С нижнего этажа раздавались топот и крики. Аня кивнула. Ахмед усмехнулся:
—Тогда лезь на крышу!
Сначала он вылез сам, потом помог вылезти Ане.
Анины туфельки, не приспособленные для хождения по крыше, скользили и разъезжались и она судорожно держала Ахмеда за руку, пока они пробирались с этой крыши на вторую, соседнего дома, более низкую, а потом к пожарной лестнице. Когда они наконец спустились с пожарной лестницы, ноги у Ани дрожали. Она прислонилась к стене, тяжело дыша.
— Пойдёшь вверх по этой улице! Свернёшь направо, потом прямо, потом налево и прямо. Ты запомнила? — Ахмед показал рукой в уходящую вверх тёмную узкую улицу.
Аня ничего не запомнила и со страхом посмотрела на эту улицу, завивающуюся наверху в клубок темноты. Он перехватил её взгляд, полез в карман, вытащил из кармана нож и протянул Ане:
— Дарю, чтобы не пригодился! А я должен вернуться к своим, не могу тебя проводить. Давай, беги домой!
Не дожидаясь, пока Аня сдвинется с места, он полез вверх по пожарной лестнице. Аня стояла и прислушивалась к звукам с крыши. Оттого что, казалось, что прямо в горле стучало сердце, она почти ничего не слышала. Потом она побежала так быстро, как ещё никогда в жизни не бегала.
Хорошо, что дорогу к Мтацминде искать не так трудно. Мтацминда она ведь видна. Беги и беги вверх, с уклоном в сторону Храма Святого Давида. Главное, не упираться в тупики, а Аня всё-таки несколько раз в них попала, пришлось возвращаться и искать другую дорогу. Поэтому, когда она пришла домой, то было уже совсем темно.
— Где ты была? — спросил папа, оторвавшись от газеты.
— У Инны, свои часы я не взяла, а у неё сломались. А мы забыли проверить, работают ли они.
Папа потрясает газетой. Хлопает газетой по столу:
— Сломались! Забыли проверить! Забыли проверить! Сломалось! И так по всей стране! И после этого удивляются, что мы не можем догнать Америку! Марина, ты только посмотри, что пишут в газете!
Воспользовавшись тем, что родители обсуждают газету, Аня скрылась в ванной.
Той ночью Аня не спала. Как она могла считать, что забыла Ахмеда? Что там с милицией? Может его арестовали? Не упал ли он с крыши? «Если что-то там с ним случилось, то я умру», — думает Аня и вытирает слёзы кончиком пододеяльника.
На следующий день Аня сказала маме, что плохо себя чувствует и не пошла в школу. Впрочем Ане иногда разрешали не ходить в школу и без всякой уважительной причины. Промаявшись до времени, когда по Аниным расчётам Инна должна была вернуться домой, Аня позвонила ей, чтобы спросить не было ли в школе ничего подозрительного и не принесла ли Лика какие-то новые сплетни. Ничего, всё было как обычно. Но почему же Ахмед не пришёл под её окна? Неужели ему не интересно, как она добралась до дома?
К вечеру Аня не выдержала напряжения, ей так хотелось с кем-то поделиться своей тревогой, и она рассказала всё маме. Мама слушала внимательно, и с каждым Аниным словом её лицо становилось всё более незнакомым и чужим. Когда Аня закончила свой рассказ, то мама долго молчала, а потом сказала преподавательским голосом:
— Если твои якобы чувства привели тебя в туалет притона, откуда ты бежала, теряя человеческое достоинство, то значит, что-то не так с этими чувствами.
— Это случайность! Меня позвала Мака.
— Плохо изучаешь, диалектику, девочка! — повысила голос мама, — В твоём случае эта случайность закономерна. И как ты не понимаешь, что он дал тебе нож, чтобы избавиться от улики?
Впервые в жизни, Аня от стресса не покраснела, а побледнела:
—Нет! Он не такой!
— Как раз такой. Это видно из его поведения. Вспомни в каком месте он находился, и, как он поступил, отправив тебя с ножом.
— Нет! — по Аниному лицу покатились слёзы,— он дал мне нож, чтобы мне не страшно было возвращаться так поздно.
— Не нет, а да!Ты же сказала, что он услышал, что приехала милиция. Вот и передал тебе нож, чтобы у него ничего не нашли. И чтобы ты унесла этот нож подальше.
Аня затряслась от рыданий.
Мама потёрла переносицу:
— То, что он курд, то ещё как-то можно было бы пережить! Но он преступник! Понимаешь преступник! Ты вообще понимаешь, что это такое?
Мама громко произнесла по слогам:
— Пре-ступ-ник! Бан-дит! Они крадут, грабят. Убивают! Насилуют женщин и мужчин! Вспарывают животы и отрезают головы! Вот месяц назад в Ваке нашли расчленённое тело прокурора. Кто знает, может его расчленили этим ножом?
— Я читала, там было про топор! — закричала Аня. — Прокурора расчленили топором!
— Ну значит, этим ножом кого-то другого зарезали, — парировала мама. — Иначе зачем он бы хотел от него избавиться? Подумай, если бы сбежал с этим ножом, то его стали бы искать. А так, он на месте, а орудия преступления нет! И к нему теперь никаких претензий!
— Нет! Он ничего не совершал! Он не будет преступником! Я спасу его! — кричит Аня, задыхаясь от плача.
— Ты не сможешь спасти, ты сама погибнешь. В любом случае — ношение холодного оружия — это статья, себя он от неё освободил, а тебя подставил. К тому же я не верю ни одному твоему слову о твоих чувствах. Ты вроде раньше любила Борю, а потом Мишу, потом Жоржика? Или сначала Жоржика, а потом Борю? — Мама посмотрела на Аню с жёсткой насмешливостью.
— Нет! — плакала Аня. — Всё было не так! Я с Борей стала ходить, чтобы вызвать ревность у Ахмеда. А Миша он просто друг.
— А Жоржик? — безжалостно спросила Мама.
— Я думала, что забыла Ахмеда! Да! Так я думала! — слёзы душили Аню — А сейчас поняла, что не могу забыть!
Мама встала:
— Вот что! Раз забыла один раз, то забудешь снова. Иди умойся, сейчас отец придёт, не надо его огорчать твоими жуткими похождениями.
Потом вдруг мама повернулась и посмотрела на Аню так, словно видела её в первый раз.
— Ну кто был мог подумать, что моё интернационалистское воспитание даст такие ужасные плоды! — покачала она головой. — И ещё. Я надеюсь, у тебя хватило ума избавиться от ножа?
Аня кивнула. Но она не пошла умываться. Вместо этого закрылась в своей комнате. Достала нож из глубины письменного стола, и приложила к венам на левой руке. «Он дал мне нож, чтобы избавиться от улик. Он никогда не любил меня, — положила голову на стол. — Жалко маму с папой, они же не виноваты, что у них такая невезучая дочь. Что скажут Инна с Нази, когда узнают, что я порезала вены? Когда-то ещё в четвёртом классе мы дали друг другу клятву вечной дружбы. Если я сама уйду из жизни, то это будет считаться нарушением клятвы? Что бросила их? А сплетен в школе сколько будет. Вот злые языки натешатся...»
Из коридора раздаётся весёлый голос папы:
— Где наш ребёнок?
Хотя Ане была старшеклассницей, папа по-прежнему звал её ребёнком. Аня прячет нож в письменный стол и идёт умываться.
На следующий день, Аня снова не пошла в школу. Пролежав полдня в ночной рубашке, уткнувшись носом в стенку, Аня приходит к выводу, что пойдёт к Ахмеду, узнает, всё ли у него в порядке, и заодно выяснит, зачем он дал ей этот нож. Аня переодевается и идёт искать Ахмеда. Она не знает точно ни дома, ни двора, но знает, в какой переулок он сворачивал. В конце концов можно там спросить. В Тбилиси соседи знают друг друга.
Аня быстром шагом доходит до его переулка, сворачивает и замедляет шаг. А вот и есть у кого спросить, хотя нет, лучше не надо. Возле одного дома стоит скамейка, стулья, играют в нарды какие-то бандитские рожи, или Ане так кажется, что это бандитские рожи. Другие ужасные бандитские рожи стоят небольшой группой негромко переговариваясь.
Как только Аня появляется в переулке, рожи поворачиваются и с нескрываемым интересом разглядывают её. Ахмед сидит спиной к ней, но Аня его замечает. Он же повернулся в её сторону только тогда, когда заметил, куда смотрят все.
Он встаёт и движется в строну Ани. Вид у него недовольный.
— Ак ра гинда, гого? (Чего тебя здесь надо, девушка?)
Чтобы не слышали рожи, Аня почти шепчет:
— Я пришла сказать спасибо за твою помощь… ну... позавчера.
— Араперс. (Не за что).
Ахмед становится так, что Аня не видит никого, кроме него. Она говорит уже увереннее:
— А чем дело закончилось? Ну всё ли в порядке?
— Да. Только Маку с друзьями задержали. Оказывается это у неё не первый привод, мент один её узнал. А так вообще, обыск был, чёрт знает, что они искали. Ничего не нашли.
— Должна ли я вернуть тебе…
— Нет, — резко прерывает он её, — если тебе не нужен, то выброси.
«Точно улика, — думает Аня. — Вот как он разозлился».
Ахмед нетерпеливо говорит:
— Ици ра... (Знаешь что...) Не приходи сюда. Я тебя сам найду.
Аня поворачивается и медленно идёт. Она слышит, как сзади кто-то спрашивает Ахмеда:
— Эс вин ари? (Это кто?)
Ахмед отвечает:
— Сакайфо масала. (Материал (предмет)для кайфа)
Аня собрала своих лучших подруг, Инну и Назико, чтобы рассказать им, что имя Ахмеда Авларова больше не следует произносить в её присутствии. Рассказала всю историю, но не слишком подробно и не слишком правдиво, про нож вообще умолчала. В кратком изложении история в версии для подруг выглядела так. Аня случайно узнала, что в ресторане, где был Ахмед, был то ли наезд милиции, то ли перестрелка. Она волновалась и пошла в его переулок, чтобы узнать, всё ли в порядке. Он увидел её и вёл себя так, как будто очень недоволен. А потом, как только она отвернулась, он сказал о ней своим дружкам такое, вот что сказал.
— Джандаба да чири! (Проклятие. Тартарары и боль. Можно перевести как «ад и жесть») — Назико потрясена.
Инна вздохнула:
— Ну что ты хотела, чтобы он сказал при своих урках? Что ты дама его сердца?
Назико фыркнула. Инна продолжила:
— Люди трусливы, особенно в любви. Вот ты, Аня, что бы сказала, если бы тебя спросил кто-то кроме меня и Назико: «Кто тебя Ахмед?» Чтобы бы ты ответила?
— Да я бы сказала, что вообще не знаю этого баклана! Не знаю, и знать не хочу!
Когда на следующий день Ахмед показался на противоположной стороне улицы и встал в своём излюбленном месте, Аня подошла к окну так, чтобы он видел, и демонстративно задёрнула шторы.
Аня зарыла тот нож на горе Мтацминда, недалеко от церкви Святого Давида. То есть дословно сделала то, о чём в Грузии говорят «Мица даахаре». (Посыпать землёй, похоронить. Проклятие.) Почему-то положила на маленький земляной холмик цветочек. Наверно, с этим ножом было похоронено ещё что-то невидимое. И этому невидимому Аня и положила цветок.
— Мамочка, какая ты у меня умная! — Анечка садится рядом с мамой на диван и обнимает её.
— Ну не зря же я кандидат наук, — улыбается мама. — Ну что одумалась, выбросила из головы этого бандита?
— Да, — кивает Аня, — выбросила.
Мама гладит Аню по голове:
— Кстати, как там Жоржик?
— Не знаю. Надо навестить, — задумчиво произносит Аня.
В 1985 Аня поступила в лучший университет страны на идеологический факультет, а Ахмеду было в первый раз предъявлено обвинение. В 1988 она получила свои первые награды за научную работу, а он свой первый срок.
Потом пропасть, которую Аня считала их с Ахмедом личной пропастью, разверзлась и поглотила страну СССР, в которой они родились.
Они редко вспоминали друг друга.
Когда снимали советскую символику с правительственных зданий Грузии, Ахмед, стоявший в радостно улюлюкающей толпе, вдруг вспомнил, что Аня говорила ему, что хочет быть Генсеком КПСС. Гримаса ненависти исказила его лицо: «Кем надо быть, чтобы мечтать командовать государством продажных ментов». Он сплюнул. Плевок, нацеленный на могилу Советской власти, попал на одну из валявшихся в эти дни всюду листовок. На листовке было написано: «Грузия для грузин».
В начале девяностых, как-то приехав в Россию к обосновавшемуся в местном воровском сообществе младшему брату, Ахмед ещё раз вспомнил Аню. Вспомнил про то, как она ему как-то говорила, что в России люди не обращают внимание на национальность. Вспомнил как раз тогда, когда какой-то прохожий обозвал его чуркой. Этот прохожий потом далеко не ушёл и просил прощения, стоя на коленях в луже из талого, грязного снега. Это было в красивом русском городе с морозами, блондинками и пока ещё непуганными горожанами, потом винившими в росте преступности проклятого Горбачёва.
На полу гаража в одном из городских районов, в которых правили преступные кланы, как-то лежал скорчившийся человек. Его одежда и лицо были в крови, кровь текла у него изо рта.
— Ахмед! — хрипел он. — Я всё верну. Не надо!
Двое мужчин, до этого пинавших ногами лежащего, подошли к Ахмеду:
— Ну что, Ахмед, ещё бить?
— Бейте, — с ухмылкой сказал Ахмед. — Только не убейте совсем, а то долг будет некому отдавать.
— Какая жестокость! — сказала Аня, сидя на кровати студенческого общежития и читая криминальную хронику. — Что пишут в газетах? Это же ужас!
— А в тебе нет жестокости? — спросила Анина подруга с прищуром посмотрев на Аню.
Аня пожала плечами:
— Конечно нет!
— Неужели? А как ты обошлась с Артуром? А с Алексом?
Аня недоумённо посмотрела на подругу:
— Артур заслужил, а с Алексом я никак не обошлась. Всё это сплетни. А потом ты тоже сравнила ту жестокость и эту якобы мою жестокость. Это совершенно разные вещи!
— Всё сходится! — подруга приготовилась к долгому спору и отодвинула от себя тетрадь с конспектами и томик Маркса. — Сначала жестокость поражает общественную мораль, а потом находит своё крайнее выражение в криминале.
— А вот и нет! — не согласилась Аня. — Ты не по-марксистки рассуждаешь. Сначала жестокость гнездится в общественных отношениях, потом из общественных отношений вырастает преступность, а потом преступные нравы проникают в общество.
— Да что ты несёшь! — подруга даже встала из-за стола от возмущения. — «Не по-марксистки!» Не та жестокость или та жестокость! Ты посмотри на свой моральный облик. По-моему, ты скатываешься по наклонной плоскости прямо в пропасть! И вообще. Давай, лучше конспектируй со мной!
Подруга в сердцах ударила томиком Маркса по столу. Но Аня не стала конспектировать Маркса, а продолжила читать криминальную хронику. Через некоторое время она снова обратилась к подруге:
— Смотри-ка! Этим газетам уже вообще не о чем писать! «Всё больше воров в законе создают семьи вопреки запрету, следующему из воровских понятий».
Подруга ничего не ответила, Аня со злостью отбросила газету и погрузилась в чтение книги о европейской социал-демократии.
Аня написала и успешно защитила диссертацию, которую никто не читал кроме членов Диссертационного Совета. И ещё пару статей о национально-освободительной борьбе курдов в странах Востока. Статей этих вообще никто никогда не читал. Потом она уехала жить в Европу, там ей предоставилась возможность, так сказать, воочию увидеть успехи и поражения тамошних социал-демократов.
В общем, Аня так не стала Генеральным Секретарём ЦК КПСС. Ахмед тоже не осуществил свою мечту, и хотя был в авторитете, коронованным вором в законе так не стал. Вступил в конфликт с какими-то другим ворами, и те ему помешали.
Все братья Ахмеда были связаны с криминальным миром и все расстались с жизнью, не дожив до преклонного возраста, и при весьма печальных обстоятельствах.
Умер Ахмед от туберкулёза, немного не дожив до своего двадцатипятилетия. Перед смертью харкал кровью, почти так же как те, кого избивал он и его дружки. Но хотя он так и не успел стать вором в законе, то памятник на одном из Тбилисских кладбищ ему поставили такой, как положено вору в законе, богатый и красивый.
Смотреть художественный фильм "Пропасть", снятый по этому рассказу. В фильме есть важные эпизоды из жизни героев, которых нет в рассказе. Фильм участник и лауреат международных кинофестивалей. Подписываясь на " Премиум", вы поддерживаете независимое кино.