Все звали ее просто старуха. «А старуха-то опять свою псину выволокла, площадку загадила», - замечала соседка из одиннадцатой квартиры соседке из десятой. Обе они, еще не пенсионного возраста, не работали и, сидя дома, переделав все хозяйственные дела, скрашивали свою однообразную жизнь тем, что зорко следили за всем происходящим в подъезде. Они знали – кто и когда приходил к Юльке из пятнадцатой, и что вчера в двадцатую привезли новую мебель. За старухой же почему-то был особый контроль. Возможно, их раздражала ее согбенная сухая фигурка, с шарканьем поднимавшаяся по узкой лестнице видавшей виды «хрущевки». А может, ее постоянная невозмутимость: старуха никогда и ни на кого не повышала голоса, говорила тихо и при этом согласно кивала головой.
Она и вправду была стара. Сморщенное лицо – темное, почти коричневое, напоминало кору дерева со своими глубокими большими и малыми морщинами и морщинками. Бесформенный рот обычно находился в движении, как будто пытался обрести потерянные былые очертания. И лишь глаза, большие голубые глаза, совсем незамутненные возрастом, распахнутые, совершенно открытые и по-детски доверчивые, вовсе не подходили к ее лицу. Эти глаза продолжали удивляться миру! Они продолжали жить.
Старуха существовала одна в небольшой квартирке на пятом этаже старого кирпичного дома. Вероятно, она всегда была одна. Никто и представить не мог, что она когда-то была молода, имела семью, родителей. Ее одиночество казалось столь же естественным, как и ее старость.
Впрочем, в старухиной квартире обитало еще одно создание – маленькая, облезлая болонка, тихая и незаметная, как ее хозяйка, но тем не менее вызывавшая раздражение у соседей по лестничной клетке. Эта болонка – Бася, являлась для Старухи единственным существом, на котором сосредотачивались все ее положительные чувства. Безусловно, и Старуха для Баси – тоже.
Так они и жили вдвоем, будто одно целое, словно мать и дитя. Несколько раз в день выбирались на прогулку в маленький неухоженный дворик.
- Бася, Бася, гулять! – звала Старуха свою любимицу, держа в руках тоненький ошейник с поводком.
Болонка, до этого момента дремавшая на пушистом розовом коврике в передней, вскакивала, бежала на голос хозяйки, от нетерпения подрагивала коротким хвостиком и тихо поскуливала. Несколько минут уходило на сборы, и вот они оказывались на лестнице.
- Бася, веди себя прилично, - неизменно просила хозяйка, пуская болонку впереди себя и крепко держа поводок.— Я не хочу краснеть за тебя.
И действительно, краснеть ей не приходилось. Бася, осторожно ступая маленькими лапками, спускалась почти бесшумно и уж, конечно, не позволяла себе никаких слабостей.Несмотря на сомнительное происхождение, Бася была собакой с манерами.
Наконец, вот она – долгожданная дверь, отделявшая затхлый подъезд от улицы. Свежий воздух резкой волной ударял в ноздри Баси и, казалось, проникал куда-то вглубь ее головы. От этой всегда почему-то неожиданной свежести Бася волновалась и, чтобы привести свои чувства в порядок, разрешала себе тявкнуть один или два раза.
- Поразвели собак! На людей кидаются! – восклицала соседка из седьмой квартиры.
Женщина лет пятидесяти, в красивой мутоновой шубе, она обычно гуляла с полуторагодовалым внуком, «тряслась» над ним и, как следствие, тоже не испытывала симпатии к Басе и Старухе.
- Вы уж извините нас, - с жалкой улыбкой проговаривала та, - мы добрые, не кусаемся.
- Вот еще,- фыркала дама в шубе, - еще чего не хватало! Уж если выводите собаку, надевайте намордник. А вообще-то вам, бабушка, дома бы сидеть, а не с собаками бегать!
Старуха отводила взгляд и с виноватым видом тащила Басю в сторону, прочь от придирок строгой соседки. Масла в огонь подливал малыш – внук дамы: испугавшись резкого, непривычного ему голоса собственной бабушки, он принимался истошно реветь.
- Ну, вот – ребенка испугали! – вновь возмущалась дама. - Не хватало, чтобы мальчик заболел. Если только вы мне ребенка испортите, да я вас с вашей скотиной!..
Старуха с болонкой удалялись в сторону булочной. Бася, чувствуя себя виноватой, шла, опустив голову, и старалась не обращать внимания ни на какие посторонние раздражители. А вокруг было столько интересного!
Вот прошла молодая, красивая модница в коротком пальто, у которого по краю подола были пришиты забавные кисточки. Женщина, постукивая каблучками, шла быстро, стремительно, и в такт ее ритмичных шагов раскачивались кисточки на пальто. Ах, как хотелось Басе залаять на эти прыгающие кисточки, а еще лучше – оторвать одну из них! Но Бася сдержалась, помня о недавней своей оплошности.
-Ну, вот, видишь,как вышло, - говорила между тем Старуха, - малыша напугали… Ох, и хлопот мне с тобой, Басенька! Ну, да ладно… Ты не думай, что люди злые. Просто они забыли, что они добрые. А ты будь смирной.
Старуха останавливалась, заложив за спину руки, стояла некоторое время – отдыхала. Затем спускала Басю с поводка, и та резво направлялась к ближайшему кустику или чахлому городскому деревцу. Старуха, наблюдая за болонкой, улыбалась. Ее голубые глаза светились неподдельной нежностью. Этот взгляд источал любовь, делая окружающий мир чище и ярче, уже одним своим существованием утверждая извечную силу добра. Старуха думала о чем-то своем, давнем.
«Теперь зимы теплые,- заключала она, - и снега почти нет». Она вспомнила, как в детстве бегала на каток. Коньков у нее не было – по тем временам они были невероятной роскошью – и к валенкам привязывались полозья. Валенки… «Мама за них на «блошином» рынке свою шелковую блузку отдала»,- опять вспомнила она. Ах, эта блузка!… Мать так берегла ее – подарок отца, погибшего в гражданскую.
***
Отца Лидочка не помнила: не видела никогда, родилась, когда он ушел на фронт. И отец ассоциировался у нее с этой изящной блузкой. Оставшись одна, Лидочка тайком доставала это сокровище и, поднеся к лицу, вдыхала его запах: ей казалось – это был запах отца. Очень хотелось примерить блузку, почувствовать себя взрослой, элегантной, как мама на том старом, тоже дореволюционном снимке, где они были вместе с отцом… Сейчас это фото стоит у нее на комоде. Мать, совсем юная, в длинном платье с оборками, с высокой – по моде начала века – прической, сидит, держа в руках букетик фиалок. Положив ей на плечо руку, рядом стоит отец. Его строгое лицо в пенсне напоминало Лидочке лицо писателя Чехова. В детстве ей даже так и казалось, что ее отцом был Чехов. Позднее она уяснила для себя, что у отца с Чеховым общего только и было – пенсне да профессия врача.
- Мама, мамочка! – плача и целуя мать, повторяла Лидочка, - когда-нибудь я куплю тебе тысячу шелковых голубых блузок и разных нарядов!
В тот день она вернулась из школы и, не веря своим глазам, увидела эти черные, аккуратные, почти новые валеночки. Но радость сменилась печалью, едва ли не горем, когда она узнала цену этой обуви.
- Успокойся, глупышка, - с грустной улыбкой отвечала мать, - мне не нужны никакие наряды. И потом, это же будут не те блузки…
Она достала вышитый платочек, вытерла дочке слезы и добавила:
- Главное, что у тебя теперь есть в чем ходить в школу… Вон, снег-то – все идет и идет. Зима нынче холодная будет.
Однако себе Лидочка тогда поклялась, что, став взрослой, непременно подарит матери точно такую же блузку. Не успела… Мамы вскоре не стало. Впрочем, однажды, спустя много лет, проходя мимо витрины комиссионки, Лидочка остолбенела: блузка, настоящая шелковая голубая блузка, точно, как мамина, висела за стеклом. Купив ее и принеся домой, она, однако, так и не решилась примерить покупку, словно боялась, что тогда уйдут ее детские иллюзии об отце. До сих пор она иногда достает блузку и подносит к лицу нежную ткань, вдыхая ее запах…
