- "Смешение кровей—особенно далёких,..., почти всегда понижает качества породы. Получается население ублюдочное, непостоянное в своих признаках, во всех смыслах нестойкое, словом то самое, что коннозаводчики называют «неконстантными метисами".
- "Величайшая из органических драгоценностей, продукт несчётных веков, отстоявшаяся порода, крепкая, как сталь,—была брошена в химический котёл, и получился теперешний слабый сплав".
- "Если вам в сапог нечаянно попал камешек и невыносимо растирает ногу, то это не значит, что вы—идиот. Но если вы никак не догадаетесь снять сапог и устранить посторонний предмет, а напротив, всеми силами отстаиваете этот status quo, то это, пожалуй, уже похоже на идиотизм".
30 сентября 1912 г.
Превосходные люди иногда вынуждены играть отвратительную роль. Например, Карл XII или Наполеон I по их дарованиям заслуживали, конечно, лучшей участи, нежели разбросать по Европе кости своих чудных солдат и самим кончить бесславной смертью.
Часто хорошие сами по себе народы бывают поставлены историей в глупое и даже преступное положение. Таковы, например, Турки, которых наши забалканские братушки собираются наконец вытолкать из двоих славянских земель. Турки по общему отзыву прекрасный народ—честный, религиозный, трезвый, и золотые работники. Но история у них так сложилась, что вот уже 500 лет, как Турция служит тюрьмой народов, а честные Турки—палачами их.
Если верить старинной репутации, Турки неизмеримо порядочнее Евреев, Армян и Греков; может быть по нравственным качествам магометане наиболее христианский народ на Ближнем Востоке. Тем не менее их роль чудовищна и по жестокости своей, и по глупости. За пятьсот лет сожительства под общим прекрасным небом с покорёнными народами, среди общей волшебной природы, Турки, задавшись облагодетельствовать христианские племена (ведь цель всякой власти—благо подданных), нажили такую всеобщую, такую неукротимую ненависть, какую могут заслужить разве лишь самые чёрные злодеи. Армянин или Македонец при одном имени «Турок» меняются в лице, смуглая кожа их делается мёртвого оттенка, глаза сверкают, зубы тихо скрежещут. В самом святая святых их совести Турок есть гнусная собака, злая гадина, которую придавить каблуком—высшее сладострастие даже для тех отуреченных христиан, что похожи на Турок, как две капли воды.
В свою очередь Турки, такие же тёмно-смуглые, с такими же крупными носами и чёрными, как кофе, глазами, с воспалённым презрением и острой злобой относятся к христианам, не находя на человеческом языке другого имени для них, как райя (скот) или гяуры (собаки). Да что собаки? Собак Турки очень любят, и до последних лет собаки считались в Константинополе, так сказать, наиболее покровительствуемой нацией, пока конституционные либералы не свезли всех этих несчастных четвероногих на пустынный остров и не уморили там с голоду. С ещё большим, конечно, наслаждением Турки проделали бы то же самое со Славянами, Армянами, Арабами, Албанцами, Евреями, Греками, если бы всех их не было так много. Один корреспондент описывает идущие теперь в Стамбуле воинственные сцены. Поднятый на руках какой-то древний старец в чалме взывает к священной войне. Он машет саблею в коснеющей руке. Еле живой, задыхающийся от бешенства, он скалит зубы, плюется, изрыгает проклятия и показывает жестами, как нужно снимать головы с плеч и крошить черепа...
Скажите, разве это в конце концов не глупо? Разве это не преступно пред высшей Совестью, если она существует в мире? Жить полтысячи лет локоть к локтю и не нажить иных, более человеческих отношений... Это, согласитесь, или повальный идиотизм, или вернее идиотическое положение, навязанное народу.
Если вам в сапог нечаянно попал камешек и невыносимо растирает ногу, то это не значит, что вы—идиот. Но если вы никак не догадаетесь снять сапог и устранить посторонний предмет, а напротив, всеми силами отстаиваете этот status quo, то это, пожалуй, уже похоже на идиотизм. Жизнь в райской отчизне роз и кипарисов так наладилась, что Турки мучают христиан своим присутствием, христиане—Турок.
Казалось бы, разверстаться этим несчастным, отойти друг от друга,—так нет: до последнего издыхания помешанный народ турецкий будет сжимать горло своим инородцам, чувствуя, как хрустит собственное горло от их вцепившихся лап...
Картина постыдная, ярко показывающая глубокое заблуждение тех националистов, которые проповедуют смешение разных народностей в одну семью. Нельзя легкомысленно шутить с природой, нельзя предписывать ей свои, будто бы мудрые, законы. Теоретики анархизма, вроде Льва Толстого, утверждают, что во вражде народов виновны вовсе не сами народы, а их правительства. Простонародье всех стран, видите ли, и не подумало бы о войнах и нашествиях, если бы не честолюбивые и корыстные вожди, которым хочется славы и добычи. Простой рабочий народ, несущий на себе неисчислимые жертвы войны—кровью, слезами и трудовым потом,—ничего не нашёл бы привлекательного в избиении таких же, как он, вечных тружеников, что копошатся где-то на своих полях и огородах. Если вспыхивают войны, то в этом будто бы повинны только властители и правящие классы, которые играют человеческими головами, как кеглями.
Я не разделяю этого радикального взгляда. Хотя правительствам обыкновенно принадлежит почин в международных распрях, но удивительно, с какой готовностью целые нации подхватывают повод к ссоре. Чуть война,—одушевление охватывает все слои, и уклонение от войны всегда составляет редкое исключение. Бегут из рядов армии разве лишь болезненные трусы, но и те дезертируют не больше в военное время, нежели в мирное. Наоборот, с объявлением войны является масса желающих идти охотниками и добровольцами. Вновь просятся на службу отставные воины, часто престарелые, когда-то раненые и много пострадавшие. Просится юноши, почти мальчики. Например, сейчас война Грецией Турции ещё не объявлена, и даже законного повода для неё нет, но один уже слух, что Греция собирается воевать, взбудоражил всех Греков, какие есть на свете. В Новороссийске, например, местные греки живут припеваючи, и почти весь хлебный рынок находится в их руках, но стоило им только услышать первый клич на борьбу за своих братьев, как все Греки... готовы забыть о своих личных выгодах и интересах и намерены двинуться на родину. Воевать с Турками приезжают даже эмигрировавшие в Америку Славяне и Греки.
Эта отзывчивость народов на призыв власти к войне заставляет меня усомниться в том, что война—дело одних правительств. Народ потеряет несколько сот тысяч сыновей своих убитыми и ранеными, да миллиард или два золота,— и ничего, не слишком жалуется на власть. В случае же победоносной войны народ благословляет власть и почти обожествляет её. Это до такой степени общее явление, что самое происхождение власти вдумчивыми философами объясняется из победоносного предводительства. Ни один народ не позволил бы командовать над собою и предписывать законы, если бы не был втянут в послушание национальными войнами, необходимостью и особой страстью повиноваться военным вождям. «Человек—говорил Наполеон,—как охотничья собака: свистните, и он с восторгом пойдёт за вами на любую войну». А попробуй любое из правительств потребовать у народа сотни тысяч жизней и миллиарда расходов на достижение более полезной цели,—на расчистку, например, болот и орошение пустынь,—народ закричал бы, что это египетское рабство и вещь нестерпимая.
Не ошибка и не злость руководят народами в их готовности воевать. Война—функция здоровых рас и столь же необходимая, как мир. Работать, одолевать природу, и в довершение природы—одолевать человека, или по крайней мере помериться с ним силой—жизненная потребность рас. Для каких-то психофизиологических целей породы нужно, чтобы от времени до времени она была поставлена в крайние, трагические условия бытия, между жизнью и смертью. Подобная угроза, как гром Божий, пробуждает опустившуюся породу, стряхивает с неё лень и распутство, заставляет подтянуться, помолодеть. После войн, как после весенних бурь, в стране точно прибавляется кислорода и электричества, прибавляется души.—Чаще всего после войны начинается подъём трудовой энергии, нарастание богатства. Война, по-моему, не ошибка природы, а вот её ошибка—завоевание.
Едва два народа рыцарственно подерутся и, пожав друг другу руки, освежённые борьбой, разойдутся по своим домам,—большой беды в этом нет,—а вот истинная беда, когда победитель остаётся на земле побеждённого и когда он случайную победу свою обращает в постоянный гнёт. Получается такая картина, как если бы один рыцарь, повалив другого, уселся на нём с намерением сидеть без конца. Естественно, что лежащий на земле делал бы все усилия, чтобы подняться. Благородная борьба нескольких минут превращается в этом случае в подлую, затяжную свалку, в таскание за волоса друг друга, в откусывание носов и т.п.
Этот эпилог войны я считаю глупостью и нечестием и склонен думать, что сами народы в нём едва ли виноваты. Армии охотно воюют, но после войны, хотя бы победоносной, они всего охотнее возвращаются домой. Остаться на чужбине, осесть в ней, хотя бы на спине покорённого, вечно враждующего населения—на это найдётся мало охотников из простонародья.
Война есть страсть народов, завоевание же—страсть правительств. Такое завоевание (кроме не занятых пустынь и нужных берегов) психически есть довольно сомнительное коллекционерство. Один из Ротшильдов за огромные деньги скупил несколько тысяч дрессированных блох и очень гордится этой коллекцией. Не много доброкачественнее этой коллекции в руках падишаха миллионы плохо дрессированных, но больно кусающихся чёрных человечков: Армян, Албанцев, Арабов, Греков, Македонцев и как ещё их там зовут. Большого удовольствия эти «верноподданные» Порте не делают, а хлопот около них не оберёшься...
«Неконстантные метисы»
«Можно ассимилировать побеждённые народы, и тогда чужие делаются своими. Из разных кровей получается одна кровь. Устанавливается одна нация, и только этим способом достигается прочный мир». Так рассуждают идеологи завоевания и рассуждают, мне кажется, совершенно невежественно.
Во-первых, насколько трудна ассимиляция покорённых народов, доказывает та же Турция или её соседка—Австрия. По пятисот, по тысяче лет народности живут вместе, ежедневно взбалтываются, как вода и масло, сбиваются в эмульсию, но органического соединения нет как нет.
«Однако,—скажут мне,—Турки отуречили много Славян, Немцы онемечили много Славян же, Русские обрусили много Финнов и Татар». Я скажу на это—что значит: «много»? Кто их считал, онемеченных и отуреченных за тысячу лет? Может быть, победители потому и внедряются в покорённые страны, что в последних уже немного жителей. Такие жители очевидно находятся в периоде вымирания, иначе не впустили бы к себе пришельцев.
Весьма вероятно, что подобно исчезающим аборигенам Америки, Азии и Австралии, покорённые народцы довольно быстро тают от одного присутствия более энергичных рас. При полном даже равноправии (а оно всегда неполное) покорённые народцы не выдерживают конкуренции со своими энергичными хозяевами, их начинает душить бедность, при которой деторождение слишком большая роскошь, начинает душить недоедание, надрыв в непосильном труде, и глядишь—в несколько поколений туземцы сходят с лица земли. То, что остаётся от них—наилучший отбор, но такой отбор чрезвычайно упорен в отстаивании расовых признаков.
Допустим, наконец, что всё-таки значительная часть туземцев смешалась с победителями. Что же толку из этого? Представляет ли это выигрыш в смысле расы? Напротив. Это большой проигрыш, как я имел честь уже доказывать. Смешение кровей—особенно далёких, как турецкая и славянская, почти всегда понижает качества породы. Получается население ублюдочное, непостоянное в своих признаках, во всех смыслах нестойкое, словом то самое, что коннозаводчики называют «неконстантными метисами».
Довольно часто смешанное население становится бесплодным или даёт поколения с пониженной жизненной силой. Если вас интересует расовый вопрос, прочтите хотя бы одну IX главу 2 тома капитального сочинения князя С.П.Урусова «Книга о лошади», недавно вышедшего уже третьим изданием.
Вы убедитесь, что это за великая вещь—порода и как губительно то безоглядочное смешение кровей, которое происходит в странах с значительной примесью инородцев. Алманзор в известной легенде внёс в стан победителей чуму. Хуже, пожалуй, чумы влияет чужая кровь, кровь покорённых народностей.
Турки, по свидетельству Реклю, явились в XIV и XV веках освежающим элементом на византийском Востоке. Это были могучие варвары, веками вдыхавшие воздух степей и гор, веками питавшиеся чистым молоком и мясом своих стад. Перекочёвки, походы, столетние войны закалили их дух и тело, а героическая религия Магомета воспламенила юношеский ум.
Мудрено ли было при таких условиях разгромить одну распущенную империю за другой. Но вот в чём Турки ошиблись жестоко. Покоряя народы Малой Азии и Леванта, они приставляли ятаган к горлу православных и обращали их этим простым способом в правоверных. Достаточно было сказать: «Аллах акбар!» и Грек, Армянин, Араб и т.д. делались Турками.
Затем начиналось смешение путём браков. Потомство Греков, Римлян, Финикиян, Евреев, Хананеев, Арабов—византийцы XV века были может быть красивейшей породой на земле, но зато и самой растленной во всех отношениях.
Чересчур пёстрая смесь кровей проституировала всех их и отравляла той томной изнеженностью, тем декадентством духа, которые так поражали варваров. Всё было изощрено и всё извращено, всё доведено было до тончайшего распутства. Турки не остереглись, они смешались с обольстительными расами по ту и по сю сторону Пропонтиды и неожиданно потеряли свою собственную расу.
Величайшая из органических драгоценностей, продукт несчётных веков, отстоявшаяся порода, крепкая, как сталь,—была брошена в химический котёл, и получился теперешний слабый сплав. Вот роковое несчастие Турции—она уже не Турция вовсе, не та великая Турция, от топота кавалерии которой дрожали три материка.
Четыреста лет подряд и монархи турецкие, и паши, и министры, и простые османы подбирали себе в гаремы красавиц, от черкешенок и пленных хохлушек до гречанок и аравитянок. Действовали, конечно, и другие способы диффузии кровей, описанные в первой главе Шахерезады.
В конце концов из Турок вышел народ, да не тот. Не то богатырство, не знающее преград, не то государственное творчество, не тот пыл веры. Заметьте: без войны одна христианская держава заняла Египет—Турция смолчала. Без войны другая держава присвоила Боснию и Герцеговину—Турция смолчала. Без войны третья держава высадилась в Триполи—и нашла берег почти беззащитным. Воевали с Италией не Турки, а Арабы. В самой столице Турции Евреи и Армяне свергли падишаха—и правоверные не шелохнулись. Разве в самом деле так подобает верным Османам защищать своего халифа? Теперь гяуры с четырёх углов поджигают здание Оттоманской империи, и мы увидим, скоро ли справится она с микроскопическими противниками.
Завоевание, говорят, - мир... Кажется, это самый древний и самый неудачный из парадоксов. Совершенно наоборот: завоевание—это хроническая война. Завладев чужим племенем, вы вынуждены или истребить его по радикальному рецепту Моисея, или навязать на себя бесконечную тревогу: вот-вот народец поднимется и сбросит вас.
Завоевание сплошь да рядом вызывает обратное завоевание. Более культурные инородцы делают с менее культурным завоевателем то же, что Греки с Римлянами или Поляки с Русскими. Они внедряются лояльно и мирно в среду победителей, занимают влиятельные места, образуют свои колонии и гнёзда, проникают в управление и подтачивают дух нации на высоте исторического её сознания.
Инородцы губили все пёстрые монархии, начиная с Персидской и древне Римской, как об этом свидетельствует блаженный Августин: «Что касается до чувства патриотизма,—говорит он,—то разве оно не было разрушено самими императорами? Обращая в римских граждан Галлов и Египтян, Африканцев и Гуннов, Испанцев и Сирийцев, как могли императоры ожидать, что такого рода разноплеменная толпа будет верна интересам итальянского города—притом такого, который преследовал их».
Завоевание есть не мир, а грабёж, возбуждающий раздор, гораздо более глубокий, нежели думают. В самом счастливом случае, когда покорённые народы совсем сливаются с победителями, борьба рас продолжается в крови нации. Вместо единомыслия и единодушия пёстротканная нация раскалывается на множество партий и кружков, дробится на множество непримиримых характеров, враждующих между собою. Спор кровей происходит часто в жилах отдельной личности, чем и объясняется безволие, неустойчивость, болезненный гамлетизм, влекущий нередко к самоубийству. В одной душе идёт иногда такая разноголосица и такой раздор, что становится жить тошно.
Я не исчерпал всей глубины идиотической драмы, в которую попадает иногда талантливый народ-завоеватель, но уже и из этого достаточно видна мудрость старой заповеди: «Не укради».