Одиннадцатую жалобу Лариса написала в понедельник, в восемь утра три минуты, пока перфоратор сверху выбивал из потолка пыль.
Мелкая белая крошка сыпалась на кружку с чаем. Лариса смотрела на неё секунду, потом ещё одну. Отодвинула кружку. Достала телефон.
«Нарушение тишины. Снова. Сосед сверху, квартира 54. Начал в 8:03. Прикладываю запись».
Запись она прикладывала каждый раз. Тридцать две секунды перфоратора, потом её собственное дыхание — частое, как будто она бежала. Управляющая компания отвечала на четвёртый день. Всегда одним словом: «Рассмотрено».
Она нажала «Отправить». Положила телефон на стол. Взяла кружку обратно и сделала глоток — чай уже не горячий, чуть тёплый, с привкусом пыли. Или ей казалось.
Первую жалобу она написала шестого сентября. Тогда ещё думала: разберутся. Потом: ну, предупредят. Потом перестала думать и просто писала — как ведут журнал погоды. Сорок семь записей за три месяца, тридцать восемь из них между восемью и половиной десятого утра. Лариса знала это наизусть. Она вообще многое знала наизусть про квартиру пятьдесят четыре. Во сколько там включали воду. Когда скрипела половица у входа. Как именно звучит этот перфоратор — не просто шум, а конкретный, узнаваемый звук: чуть с хрипотцой на высоких оборотах, потом пауза, потом снова.
Перфоратор смолк.
Она дождалась минуту. Ещё одну. За окном проехала машина. Голубь сел на подоконник, посмотрел на неё сквозь стекло и улетел. Лариса взяла кружку, отнесла в раковину и долго стояла, держа её под холодной водой, хотя мыть там было нечего.
Ночью ей снился перфоратор.
Не звук — ощущение. Будто стены квартиры вибрируют изнутри, и она не может понять, снаружи это или в ней самой. Она стояла посреди комнаты и ждала, что это кончится, а оно не кончалось. Она проснулась в четыре утра. В квартире было тихо. Тишина давила на уши — плотная как вата. Лариса лежала, смотрела в потолок и ждала, когда начнётся. Не началось. Она так и не уснула. Лежала до шести, слушала, как в трубах что-то гудит, как за стеной у соседей справа говорит телевизор — неразборчиво, только интонации.
Утром, пока закипал чайник, она открыла журнал. Сорок семь записей. Прокрутила до первой — шестое сентября, семь пятьдесят восемь — и задержалась на дате. Три месяца. Три месяца она писала. Управляющая компания рассматривала. Перфоратор сверлил. Где-то между этими тремя точками должно было что-то происходить, но ничего не происходило.
Чайник щёлкнул.
Лариса закрыла телефон, налила чай и решила идти сама.
Это решение далось не как вспышка — тихо, как будто она давно знала и просто ждала, когда разрешит себе. Она оделась аккуратно. Тёмно-серая кофта — та, которую надевала на серьёзные разговоры, — брюки со стрелками, очки на янтарной цепочке. Долго застёгивала пуговицы, потому что пальцы не слушались с первого раза. Посмотрела в зеркало в прихожей. Поправила цепочку. Сказала вслух:
— Я ничего не прошу. Только тишины, понимаешь.
Зеркало не ответило. Она вышла.
На лестничной клетке пахло штукатуркой.
Лариса остановилась. Запах был отчётливый, свежий — такой бывает, когда смесь только что развели и не успела схватиться. Она провела пальцем по стене рядом с собой: сухая, холодная, никаких следов работ. Посмотрела вверх по лестнице, потом вниз. Никого. Площадка пустая, двери закрыты, только лампочка под потолком слегка гудит — всегда гудит, сколько лет уже, никто не меняет.
Пожала плечами и нажала кнопку лифта.
Двери открылись. Она шагнула — и они закрылись прямо перед ней. Не медленно, не из-за кнопки, просто закрылись. Лариса нажала снова. Лифт ушёл вниз. Она ждала. Он вернулся, двери разъехались, она занесла ногу — и снова захлопнулись. Третий раз она уже не торопилась. Зашла медленно, специально, держа руку в проёме. Доехала.
Пятый этаж. Квартира 54.
Лариса встала у двери и поняла, что не слышит перфоратора. За дверью работал телевизор — негромко, что-то разговорное, голоса без слов. Она подняла руку, чтобы постучать.
Телефон завибрировал.
Светлана. Дочь никогда не звонила в будни до десяти — только если что-то случилось. Лариса смотрела на экран. Сбросить? Ответить? Телефон замолчал сам — пять секунд, и всё.
Она убрала его в карман. И постучала.
Дверь открылась быстро — так, как открывают, когда ждали или просто не удивились. Денис был в рабочем комбинезоне, серо-синем, в пятнах штукатурки, с куском наждачки в руке. Ростом он оказался выше, чем она представляла, хотя она никогда не думала об этом специально. Левая бровь с маленьким шрамом. Щетина дней пяти. Смотрел без злости и без особого интереса — просто смотрел, как смотрят на то, что давно ждали.
— Я из пятьдесят второй, — сказала Лариса. — Снизу.
— Знаю, — сказал он.
Она ожидала чего угодно. Грубости, оправданий, захлопнутой двери. Может, извинений — хотя в это не особо верила. Он молчал и смотрел, и она вдруг не знала, что говорить дальше. Хотя всю дорогу знала точно.
— Можно? — она кивнула в сторону квартиры.
Он посторонился молча.
Квартира была вывернута наизнанку. Мебели почти нет — только стопки коробок у дальней стены, раскладушка в углу, прикрытая серым одеялом. Обои ободраны до бетона, на полу строительная плёнка. Пахло клеем, деревянной пылью и ещё чем-то — сухим и немного горьким, Лариса не могла назвать. Под окном лежал инструмент: перфоратор, шлифовальная машинка, вёдра. Она узнала перфоратор сразу. Он оказался меньше, чем она думала.
Лариса шла медленно, потому что иначе нельзя — везде что-то лежало. Потом остановилась.
На стене у окна был приклеен угол из распечаток. Несколько листов, ровно, скотчем. Она подошла ближе и прочитала первый.
«Жалоба №1. Нарушение тишины. Сосед сверху, квартира 54. 06.09...»
Дальше её собственные слова. Потом второй лист, третий — все одиннадцать. Управляющая компания пересылала ему каждую.
Лариса стояла и читала. Перечитывала. Потом перестала читать и просто стояла. Не страх и не злость. Она не смогла бы назвать это словом — просто внутри что-то качнулось и встало не на место.
— Мама умерла в октябре, — сказал Денис.
Голос у него был ровный, без интонации. Как будто он устал от этой фразы или произносил её уже слишком много раз, чтобы она что-то значила.
— Квартира её была. Надо продать, я уезжаю. Ремонт делаю сам, потому что денег нет нанять. Стараюсь до десяти. Но иногда... — он не договорил. Провёл наждачкой по краю подоконника — машинально, не глядя. — Короче, я понимаю.
Лариса смотрела на жалобы.
Он знал её имя. Отчество. Номер квартиры. Всё, что она написала — аккуратно, в столбик, висело у него на стене. А она о нём не знала ничего. Даже что он делает ремонт. Даже что у него умерла мама два месяца назад. Думала: назло. Думала: мстит за первую жалобу. Сорок семь записей про человека, которого не знала вообще.
За три месяца они не сказали друг другу ни слова. Ни он не постучал вниз. Ни она не постучала наверх. Никто.
Телефон снова завибрировал. Светлана.
— Извините, — сказала Лариса.
Она сама не поняла, за что именно. За то, что перебила? За жалобы? За то, что вошла? Слово вышло само, раньше, чем она решила его говорить.
Вышла на лестничную клетку. Прислонилась спиной к стене рядом с дверью. Нажала «ответить».
— Мам, ты где? — голос Светланы был сонным, чуть хрипловатым. — Я тебе вчера звонила, ты не брала.
— Вышла ненадолго.
— Ладно. Слушай, — дочь зевнула, — соседи снизу тебе ничего не говорили? Я в прошлый раз приезжала, ты телевизор до двух ночи гоняла. Я слышала через потолок. Они вообще молчат?
Лариса стояла и смотрела на носки своих туфель.
— Мам?
— Слышу, — сказала она. — Нет. Не говорили.
Помолчала секунду.
— Света, я перезвоню позже, ну вот. Всё хорошо.
Попрощалась. Убрала телефон. Постояла ещё немного у закрытой двери в пятьдесят четвёртую. За ней молчал телевизор. Потом снова зашуршало — не перфоратор, что-то тихое, шлифовальное.
Лариса спустилась пешком.
Дома она поставила чайник. Сняла кофту, повесила на крючок. Разулась. Прошла на кухню, встала у окна. Двор внизу: скамейка, дерево без листьев, следы от шин на снегу. Тихо — не потому что он перестал, просто тихо сейчас, в эту минуту.
Взяла телефон. Открыла приложение управляющей компании — маленький синий значок, который три месяца нажимала почти каждое утро. Подержала палец над экраном. Нажала «Удалить». Значок исчез. Экран стал чистым.
Чайник закипел. Она не сразу услышала.
Налила чай, села к окну. Тишина была именно такой, какую она хотела три месяца. Никакого перфоратора, никакого скрипа, только гудение батареи под подоконником — привычное, своё. Лариса сидела в этой тишине и не знала, что с ней делать.
Потом открыла журнал шума — отдельное приложение, которое она завела сама, в сентябре. Сорок семь записей. Просто смотрела на их число. Потом пролистала вниз, до первой. Шестое сентября, семь пятьдесят восемь. Три месяца жизни, уложенные в столбик. Закрыла. Удалять не стала.
Чай остывал.
Она ничего не сказала ему. Не извинилась, не объяснила. Вышла и сказала одно слово — «извините» — и сама не поняла, что оно значило. Может, достаточно. Может, нет. Она сидела у окна ещё долго, пока во дворе не зажглись фонари, и всё думала одно и то же: надо было сказать хоть что-нибудь.
Или не надо. Она так и не решила.
Конец.
Лариса удалила приложение и ушла молча. Она сделала достаточно — или нет? А вы бы что сказали в дверях? Напишите в комментариях.
Подпишитесь на канал «Мистика реальности». Здесь выходят рассказы, в которых всё — правда. Или почти.
Если узнали себя — поставьте сердечко. Если не узнали — тоже поставьте, вам повезло.
Читайте и другие интересные рассказы:
#история_с_душой #рассказ #отношения #бытовая_мистика #соседи #житейские_истории #о_жизни #психология_отношений #о_главном #реальная_история