Чин присоединения к Церкви
Скачивайте и слушайте наш подкаст вот тут
Приветствую все домашние церкви, которые сейчас с нами на связи!
В виду наступившего Великого Четверга уместно поговорить и о чине «Второго Крещения», который в былые времена в этот день торжественно совершался, завершая епитимью отпавших от Церкви грешников, исполнивших меру своего раскаяния и желавших допущения их к принятию Св. Таин.
Начало свое этот чин берет из практики публичной исповеди, согласно которой прежде получения отпущения грехов нужно было исполнить эксомологисис (епитимию), совершив определенный ряд покаяльных дел.
Обрядовый порядок действий был примерно таков:пришедшего кающегося грешника диакона подводили к епископу, ходатайствуя за него по примеру Христа ходатайствующего за нас перед Отцом Небесным. Убедившись в искренности раскаяния епископ предписывал ему прохождение публичного покаяния, ибо, как объясняет Тертуллиан, «необходимо чтобы покаяние приносилось не только в совести, но исполнялось также и через некое действие. Это действие, есть публичное исповедание (exomologesis), в котором мы исповедуем Богу свои грехи, исповедуем не потому, что Он их не знает, но поскольку исповеданием приуготовляется прощение, из исповедания рождается покаяние, а покаянием умилостивляется Бог». Ну, а раз покаяние было публичным, то это не могло не отражаться соответствующим образом на внешнем облике и образе жизни. По слову того же Тертуллиана, в это время следовало быть одетым в рубище или власяницу, лежать в пепле, загрязнив тело нечистотами (т.е. воздерживаться от омовения тела, намеренно содержа его в нечистоте и показывая таким образом себе и другим состояние своей души), и погрузив дух в сетование, с горечью размышлять о своем грехе. Женщины и девы в случае совершения греха, нарушающего целомудрие, еще обрезали себе косы, «которые по причине суетного тщеславия подали им повод к разнузданности». Вкушать следовало только простую пищу и питье, не для ублажения чрева, а для поддержания жизни, чаще поститься и творить молитвы, днем и ночью стенать, плакать и вопиять к Господу Богу. И в тех случаях, когда прочим верующим строгость подвижничества ослаблялась, кающиеся этой льготы не имели, так что и во все дни св. Пятидесятницы молились на коленях и в особенности, обязаны были соблюдать заповедь милосердия. Следовало также повергаться перед пресвитерами, преклонять колена перед возлюбленными Божиими, перед всеми братьями стараться снискать ходатайство об исполнении нашего прощения.[1] Последнее выражалось в обычае во время приходских собраний приходить к храму и падать ниц перед всеми входящими него. Видя у храма кающегося, епископ, клир и народ возносили о нем соборную молитву, после чего епископ окроплял его святой водой[2] и произносил проповедь, обличая перед всеми совершенный грех. Потом кающегося определяли или переводили в один из четырех разрядов: плачущих, слушающих, припадающих или купностоящих.
Что же касается срока покаяния в древности, то в первые времена он простирался на 10-20 и более лет, вплоть до самой смерти грешника. В этом отношении замечательна одна надмогильная надпись 520 года, найденная в Лионе в 1857 году, русский перевод которой гласит: «Под сим холмом покоится блаженной памяти богобоязненная Каруза, которая провела в покаянии 22 года, и жития ее в мире было 65 лет. Умерла 19 сентября, при их сиятельствах консулах Рустиане и Виталиане». То есть треть жизни она провела в публичном покаянии! Смысл такого образа публичного исповедания заключался в том, «чтобы, производя осуждение в самом грешнике, оно выполнило роль Божия негодования, а вечное наказание стало бы если не излишним, то все же переменилось».[3]
Перемена эта так же выражалась через определенный обряд. Отбывшего срок покаяния епископ встречал у храмовым дверей и прочитав над ним молитву, вроде той, что и сейчас содержится в чине исповеди ("Боже, Спасителю наш, иже пророком Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешениях оставление даровавый, и Монассиину в покаяние молитву приемый, Сам и раба Твоего (имя) кающегося, о них же содеянных, прими обычным Твоим человеколюбием, презираяй ему вся содеянная, оставляй неправды, и превосходяй беззакония…") вводил его в храм, где тот, став у амвона, последний раз просил прощения у верных, давая обеты не возвращаться к прежнему греху.
После этого епископ посредством возложения на его главе рук торжественно разрешал его, читая ходатайственные молитвы вроде такой: «Господи Боже спасения рабов Твоих,.. не хотяй смерти грешника, но еже обратитися, и живу быти ему: Сам и ныне умилостивися о рабе Твоем (или рабе твоей),… примири, и соедини его святей Твоей Церкви…». Вместо епископа это мог делать и назначенный для этого пресвитер, который так же возлагал руки в знак разрешения от отлучения и вносил его имя в диптих.
Возможно, что в чин присоединения к Церкви входило так же торжественное исповедание Символа веры, которое предполагает и нынешний чин покаяния. Во всяком случае, это напрашивается само собой, если проводить аналогию с Таинством Крещения, повторением которого является данное Таинство.
Обсуждая особенности данного чина на занятии №239, мы попутно выяснили еще, что с некоторых пор одним из важных его элементов стало помазание принесенным кающимися елеем, попримеру блудницы, за два дня до Пасхи помазавшей драгоценным миром ноги Спасителя (Мф 26; 6-13). Об этом блж. Симеон Солунский свидетельствует так: «Согрешив, мы приходим к божественным мужам и, принося покаяние, совершаем исповедь прегрешений. Так же по повелению их мы приносим Богу св. елей... Когда же и молитва приносится, и елей освящается, тогда помазуемые елеем обретают отпущение грехов, как блудница, которая помазала ноги Спасителя и от них прияла помазание на себя».[4]
Жаль конечно, что такой глубокий смысл применения приносимого грешником елея к настоящему времени извратился, превратив и сам чин присоединения кающихся к Церкви в бессмысленное соборование здоровых, о чем подробно мы говорили на занятии №241.
И хотя данный чин покаяниия не совершается ныне, это не означает, что совершать его нельзя в принципе. В подтверждение этому можно найти разные исторические примеры. Так Иоанн Лествичник рассказывает, как однажды явился в монастырь разбойник с просьбой принять его в число братий. Настоятель же, узнав о тяжких грехах пришедшего, решил использовать элементы публичной исповеди, которая к тому времени уже вышла из церковного употребления. Для этого он использовал обычный воскресный день, когда, согласно апостольской «Дидаскалии», когда-то и совершалась публичная исповедь.[5] И прямо во время литургии, когда собралась вся монастырская братия (более 300 человек) по окончании огласительной части, т.е. сразу же после чтения Евангелия, в храм заволокли кающегося разбойника со связанными руками, одетого в волосяное вретище и посыпанного пеплом. Предстоящие были поражены увиденным, не понимая, что происходит. Когда же тот приблизился к церковным дверям из алтаря послышался голос: «Остановись, ибо ты недостоин войти сюда». Пораженный, исходившим из святилища голосом, разбойник мгновенно упал ниц и затрепетал от страха. После этого настоятель повелел ему подробно исповедать вслух всех свои грехи. И он со слезами стал исповедывать такие грехи, которые присутствующим непристойно было даже слышать.
По окончании слезной исповеди над ним был совершен обряд пострижения в монахи, который по своей сути означает все тот же чин покаяния, символизирующий еще один вид Крещения. Почему и считается некоторыми чин пострижения в монашествующие восьмым таинством, в котором прощаются все прежние грехи!
Впрочем, сейчас речь не об этом, а о том, что хотя исповедь разбойника была совершена в формате обычной публичной исповеди, однако присутствующие восприняли ее как «необычайное зрелище», ибо к тому времени она вышла из порядков церковной жизни.[6]
Сегодня же вообще невозможно представить, чтобы кто-то решился провести подобный обряд покаяния! А если бы и провел, то наверняка вызвал бы волну недоумения и нарекания. Хотя ведь очевидно, что разные грехи требуют разных форм покаяния, на что не так давно вновь обратил внимание московского духовенства патриарх Алексий II, говоря, что не следует монашескую практику исповедания помыслов смешивать с Таинством Покаяния, к которому изначально прибегали лишь в случае совершения греха, отлучающего от Церкви.[7]
А как объяснить эту разницу в покаянии, когда повсеместно в практике Русской Церкви пользуются лишь одним чином исповеди, применяя его часто совсем не по назначению? Но это уже другой разговор, к которому Бог даст мы вернемся после празднования Пасхи Христовой - праздника прощения всех наших прегрешний!
С наступающим всех праздником всепрощения и до скорой встречи!
[1] Тертуллиан. О покаянии. 9
[2] См. Дмитриевский. Богослужение в русской церкви в XVI веке. Ч. 2. С. 347.
[3] Тертуллиан. О покаянии. 9
[4] Симеон, блаженный, архиепископ Фессалонийский. Разговор о святых священнодействиях и таинствах Церкви // Писания святых отцев и учителей Церкви, относящиеся к истолкованию православного богослужения. Т. 2. СПб., 1856. C. 43.
[5] Дидаскалия апостолов. 11. А обвинения, уличающие грешников, в те времена принимались на рассмотрение по понедельникам (Дидаскалии апостолов. 10).
[6] Лествица. Слово 4. С. 42–43.
[7] Журнал Московской Патриархии. 1999. № 1. С. 21.