Михаил Миллер поет в Хоре Сретенского монастыря почти двадцать лет и является солистом коллектива. Михаил рассказал о своем творческом пути, о жизни Хора и ответил на некоторые вопросы.
– Михаил, расскажите, пожалуйста, немного о себе. Вы с детства в Церкви? Расскажите о Вашем пути в музыке.
– Музыкой я начал заниматься с раннего детства. Мои родители – пианисты. Отсюда у меня и возникла любовь к музыке. Ее мне привили с рождения, и не только к фортепиано, но и в целом. Петь я начал довольно рано. Мне это нравилось, и в девять лет меня отдали в детский хор Крутицкого подворья в Москве. Там я пел года два, ездил с ними в паломнические поездки. Но тогда я, честно говоря, плохо понимал, что происходит внутри Церкви. Естественно, ни о каком церковном уставе я не знал, потому что мои родители выросли в советское время и довольно далеки были от Бога.
Но при этом моя прабабушка была очень верующая. Видимо, какое-то зерно веры она передала маме. И мама нас водила, помню, на пасхальный крестный ход, когда все пели тропарь Пасхи «Христос воскресе из мертвых». Задача была такая: прийти в храм к 12 ночи, зажечь свечу, пройти с крестным ходом и вернуться домой так, чтобы свеча не погасла. Мы ходили в Покровский монастырь, где сейчас покоятся мощи блаженной Матроны. В то время там, конечно, никаких мощей не было, это был просто приходской храм. Вот так мы ходили, и на этом, собственно, все останавливалось.
Еще я запомнил, что в советское время на Пасху почему-то все на кладбище ходили. Мы ночью шли на крестный ход, а с утра – на кладбище. Потом вместе собирались семьей, поминали наших близких. Сейчас эти традиции, когда семьи собираются вместе, к сожалению, уходят.
С церковным уставом, с церковным пением я познакомился в девять лет. Потом это все немножко отошло на другой план, потому что я поступил в детский хор Большого театра. Там я пел до тринадцати лет.
– Вы без музыкальной школы поступили в хор Большого театра?
– Она мне была не нужна. Я все это дело впитывал дома от родителей.
– Потом было Гнесинское училище?
– Да. После 11 класса школы я пошел поступать туда. Музыке я отучился 8 лет. Сначала – 4 года в училище, потом – 4 года в Академии хорового искусства. В Академию меня взяли сразу на второй курс.
– Вы закончили Академию и стали дипломированным баритоном?
– Нет, басом. Бас-баритон. В Академии меня вели как бас. Но со временем я понял, что, конечно, никакой у меня не бас, и начал как-то сам заниматься. А потом мне посоветовал мой друг Дмитрий Белосельский, оперный певец, пойти к его педагогу, заслуженной артистке России Светлане Юрасовой. И вот я пошел и понял, насколько все эти годы ошибался, думая о вокале. Здесь принцип работы совершенно другой. Если ты не знаешь, как у тебя работает голосовой аппарат, то ты не сможешь ничего изменить. Нужно обязательно иметь представление о том, как работают мышцы, как их развивать. И тогда эта палитра красок, которая у тебя будет, которую мы используем для того, чтобы рисовать все эти картины в звуке, намного расширится. И ты сможешь более реально передавать эмоции.
– Как Вы оказались в Хоре Сретенского монастыря?
– В нашей Академии у ребят-хоровиков было принято подрабатывать в храме. Я думаю: «Ну, тоже пойду схожу». Тогда я уже был знаком с Федором Степановым, который здесь пел. Он композитор замечательный и сейчас является нашим директором. И он в какой-то момент пригласил меня прийти прослушаться. Я пришел, и с этого момента у меня началось медленное воцерковление. Потому что многие ребята в Хоре были по-настоящему верующими, и меня это все очень заинтересовало. Я начал изучать церковный устав, молитвенные правила учил наизусть.
Помню, мы с Хором поехали в мою первую поездку. Это была кругосветка. Мы посетили Америку, Аргентину, Бразилию, Европу. Один из наших хористов, помню, каждое утро и каждый вечер вставал и наизусть читал утренние и вечерние правила. Меня это поразило, и мы начали их вместе читать. Тогда я впервые познакомился с Псалтирью. Ничего не мог там прочесть пока, но с удовольствием слушал и участвовал. Поездка наша была с митрополитом Тихоном (Шевкуновым), тогда еще архимандритом. И мы на всех Божественных литургиях с ним причащались. Мне так это все понравилось.
– В каком году Вы пришли в Хор?
– Наверное, в 2007-м. А в октябре того же года мы поехали в кругосветку. Дирижировал тогда Никон Жила, только заступил на должность.
– Расскажите, пожалуйста, что Вам запомнилось больше всего из поездок по другим странам?
– Это сложный вопрос. Что запомнилось? Допустим, Ниагарский водопад. Понимаете, мы были в таком графике, что я даже не понял, что это Ниагарский водопад. Я вышел из автобуса, посмотрел на него, сел обратно в автобус, и поехали дальше. Всё. Конечно, Рио-де-Жанейро запомнился, Куба. Европу я и так знал, с Академией хорового искусства мы ездили много по Европе. На самом деле, любую страну назовите, везде что-то свое, что-то интересное, конечно, есть. Просто в таком графике, какой был у нас, очень сложно почувствовать себя отдыхающим. Мы не отдыхаем на гастролях, к сожалению, поэтому не скажу, что остались какие-то особенные впечатления от других стран. А у нас, например, потрясающее впечатление произвели озеро Байкал, Красноярские Столбы. У нас много чего интересного есть.
– Какая публика Вам ближе?
– Русскоязычная. За рубежом есть довольно большое количество эмигрантов. Нас везде очень хорошо встречают. Конечно, если мы выступаем перед публикой иностранной, петь для них сложнее. Потому что это не их родной язык. А если это не твой родной язык, значит, ты не понимаешь слова. Если ты не понимаешь слова, то не понимаешь смысл. Тогда все бессмысленно. Зачем тогда все это слушать? Поэтому, конечно, воспринимает лучше наша публика. Но тоже это зависит от региона.
Я совершенно не понимал один феномен, когда мы были в недавнем туре. В некоторых городах люди не вставали на песнях «Поклонимся великим тем годам», «От героев былых времен», «Нам нужна одна победа» и так далее. Это песни, во время которых нельзя не вставать. В некоторых городах принципиально люди почему-то не вставали. Меня это, честно говоря, поразило. Казалось бы, тоже русский человек... Это зависит от места, от настроения, от социального статуса того или иного города. Бывают такие города, где люди живут на хлебе с водой, на мизерную пенсию. Что ты на нее купишь? А их, этих работяг, загнали в зал. Они сидят, не знают, как выйти из него. Всякое бывает. Или, например, те же сибиряки. Там холодно. Поэтому они более скупы к эмоциям. Они как-то больше внутри всё переживают.
– Сложно выступать перед холодной публикой?
– Да. Это сложновато потому, что ты отдаешь в зал. И если тебе обратная реакция не прилетает, то это тяжело. Ты и так опустошаешься, а здесь еще и холодно принимают.
– Ваш коллега, тенор Александр Бородейко, также солист вашего Хора, сказал, что для него Хор является семьей. Для Вас тоже?
– Конечно, это семья. Представляете, я почти двадцать лет с ребятами бок о бок каждый день. Я их вижу больше, чем своих родных. Это не работа, это жизнь. За последние три месяца было 65 концертов. Вы представляете, что это такое? Это довольно сложно…
– Конечно. Когда Вы выходите на сцену, чувствуете ли волнение?
– Волнение есть всегда. Если его нет, значит, ты неживой. Но надо его уметь направлять на эмоцию. Чтобы эмоция, которую ты хочешь донести до зрителя, до него дошла. В этом волнение как раз очень помогает.
– Вы как-то сказали, что сольное пение – это разговор со зрителем. Как Вы воспринимаете ответ зрителя в этом разговоре?
– Понимаете, в чем дело: если публика горячо отреагировала, значит, смысл того, что я пытался донести, дошел до людей. Если нет реакции, тут два варианта: либо я не донес, либо проблема со звуком. Если плохой звук, ты ничего не сделаешь, как бы ты хорошо ни спел. У нас есть звукорежиссер Дмитрий Лазарев, он еще и композитор, и аранжировщик, и певец нашего Хора уже много лет. Он стал звукорежиссером потому, что все время были проблемы, когда у нас были звукорежиссеры со стороны. Они же не знают специфику звучания нашего конкретного коллектива. Дмитрий начал этим заниматься. И я считаю, он достиг серьезных результатов, потому что прошлой весной в Кремле наш концерт очень хорошо прошел.
Он иногда видит зал и говорит мне: «Здесь я ничего не могу сделать. Ты не переживай, ты пой как поешь. Все будет нормально. Но здесь аппаратура плохая, зал плохой». Очень много зависит от того, где мы выступаем – от стен, из чего они сделаны. Кубатура помещения тоже влияет. Есть много факторов, которые отражаются в конечном итоге на звуке. От звука на сцене зависит очень много. Чтобы не выдавались отдельные голоса, он это всё выравнивает. Так что тут большая работа нужна. Для того, чтобы все, что я хочу сказать со сцены, до людей дошло, должно много вещей сложиться, понимаете? Это не только от меня зависит. Когда ты поешь на несколько сотен и тысяч человек, очень многое зависит не от тебя.
– Какие у Вас любимые произведения, которые исполняет ваш Хор?
– Да нет таких. Все любимые.
– Каким композиторам Вы отдаете предпочтение?
– Тоже таких нет. Как можно любить кого-то больше другого? Если я скажу: И. С. Бах, то что же – С. В. Рахманинова теперь не люблю? Или В. А. Моцарта? Или Л. В. Бетховена?.. У каждого композитора есть определенные произведения, которые мне нравятся чуть больше, чем другие.
– Михаил, когда ваш Хор выходит на сцену, чему он служит? Какова ваша задача?
– В целом, наша задача – это дать людям почувствовать, где у них сердце находится. Понимаете? Потому что сейчас идет очень сильное очерствение, обмирщение. Музыка вообще призвана размягчать сердца. И если люди уходят с нашего концерта и потом на нашем Telegram-канале пишут какие-то положительные отзывы, даже если их 20–30 человек, то, значит, всё не зря. Значит, нам удалось хотя бы небольшому количеству людей доставить какую-то тихую радость внутреннюю. Чтобы во всей этой суете, в этой сплошной гонке по зарабыванию денег человек не забывал, что у него все-таки есть сердце, душа и дух. Чтобы он не забывал о духовных каких-то истинах. И музыка призвана как раз дергать эти струны правильные.– Когда Вы поете на богослужениях, это для Вас молитва?
– Да, безусловно. Но это сложный момент. Для того, чтобы это было полноценной молитвой, нужно сосредоточиться и полностью абстрагироваться от происходящего вокруг. Это не всегда получается. Очень сложно по-настоящему молиться, когда ты поешь. Да, безусловно, я всегда стараюсь осмысливать текст, который произношу во время пения, что бы это ни было: стихира, тропарь, кондак, Херувимская, вообще любое песнопение. Но опять же, это же хор, это же не я один. Если бы наш Хор состоял только из таких, как я, это был бы неинтересный хор. Это же всё разные индивидуальности.
– Ваши службы всегда разные, в каждой есть что-то особенное.
– Да, потому что… Хочу сказать, что семья, единение у нас неидеальные. Как и в каждой семье, у нас и конфликты бывают, и какие-то разногласия. Все по-разному думают, высказывают свои мнения. Но это не отменяет того, что мы все как братья. Многих из этих ребят я знаю больше двадцати лет по Академии хорового искусства. Того же самого Федора Степанова или Андрея Полторухина, который сейчас наш регент. Некоторые ребята учились курсами старше меня, как наш тенор Иван Леонов. Он помогал мне поступать в хоровую Академию. Такая вот большая, очень разносторонняя семья. И, собственно, поэтому и получаются иногда какие-то очень искренние исполнения. Именно за счет того, что, несмотря на, может быть, какие-то внутренние разногласия, все равно мы все друг друга поддерживаем и все друг к другу очень хорошо относимся.
– Михаил, как бы Вы определили смысл человеческой жизни? Лично для Вас.
– Есть десять Господних заповедей. Если мы хотя бы одну из них будем соблюдать, то мы уже будем практически святыми. Взять такие евангельские слова: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22: 39). Кто-нибудь из нас это делает? Или: «Любите врагов ваших» (Лк. 6: 27). Мы ближнего не можем полюбить, что тогда говорить о врагах? По-хорошему, надо уходить всем в монастырь. Но что теперь в социуме не жить? Семью не строить? Надо относиться к людям так, как ты бы хотел, чтобы они относились к тебе. Это самая простейшая истина. Всех любить, всех прощать, всех оправдывать, за всех молиться, как завещал нам иеродиакон Илиодор (Гайриянц) из Оптиной пустыни.
– Вы его знали?
– Да. Мы с ним служили несколько раз. Совершенно потрясающий, уникальный человек. Он полностью отдал всего себя служению Господу. Он показал пример настоящего горения духа. Это очень сложно – вести такой образ жизни, какой он вел в монастыре. Он же оставил семью, когда ушел в монахи. Это был очень сильный внутренний перелом. В нем было что-то от настоящего старца, это чувствовалось при общении с ним.
Со схиархимандритом Илием (Ноздриным) мне тоже довелось общаться. Он серьезный старец был… Мне довелось пару раз приезжать к нему за советом. В общении со старцами все происходит по вере. Тебе говорят закапывать саженец корешками вверх – значит нужно это делать. Но ты ведь не будешь этого делать… Мы же всегда ждем, что услышим то, что хотим услышать. А старцы, они такие люди… Они говорят то, что тебе действительно нужно, что для тебя полезно, они прозревают будущее.
– Что бы Вы пожелали напоследок вашим зрителям, слушателям, прихожанам Сретенского монастыря?
– Хотелось бы, чтобы у нас было побольше любви к ближнему. Вот чего не хватает сейчас вообще в мире в целом. Господь сказал в Евангелии: «По причине умножения беззакония во многих охладеет любовь» (Мф. 24: 12). Это сейчас наблюдается повсеместно. Не хватает в нашем обществе абсолютно бескорыстной любви к ближнему, не только к друзьям, родственникам, но вообще к любому человеку на улице. Апостол Павел в своем «Гимне любви» писал, что если я «не имею любви, – то я ничто» (1 Кор. 13: 2). Вот об этом нужно помнить, на мой взгляд.
Относительно смысла жизни я бы еще привел строки из песни, которую наш Хор поет:
Путь земной – быть источником света…
Знает он, что отдать себя надо
Без остатка, как воин Христов.
Старцы, о которых я упомянул, были такими воинами Христовыми, такими источниками света. Думаю, что нам всем нужно к этому стремиться.
– Благодарю Вас, Михаил!
Беседовала Александра Калиновская