Кажется, судьба австрийской балерины Приски Цайзель была предрешена изначально: она из балетной семьи, с детства была погружена в театральную атмосферу и другой профессии для себя не искала. Уже в 11 лет на экзамене она танцевала «Камаринскую», в школе при Венской опере ее педагогом была Галина Скуратова, а в Баварской опере – Яна Серебрякова. Так что формировалась будущая звезда в русской балетной традиции. В 2016 году художественный руководитель Баварского государственного балета в Мюнхене Игорь Зеленский пригласил Приску Цайзель на ведущие партии.
Текст: Арина Абросимова
Участие балерины в 2019 году в балете «Спартак», устроенном Новосибирским театром оперы и балета в Херсонесе Таврическом, конечно, не понравилось баварским властям, а ее выступление в Крыму летом 2023-го в Гала-концерте звезд мирового балета стало последней каплей: артистку вынудили уйти из театра. С сентября 2023 года Приска Цайзель – прима-балерина петербургского Михайловского театра.
– Приска, вы живете в Петербурге третий год. Удалось побывать на гастролях в других городах России?
– Да, я была в Москве, в Новосибирске, всегда интересно ездить и видеть разные места. Но у нас не так уж много времени на гастролях, чтобы по городу походить.
– В 2023 году на Санкт-Петербургском международном форуме объединенных культур вы задали президенту Владимиру Путину вопрос: не пора ли России закрыть «окно в Европу»? После этого вас узнают люди на улице?
– Узнают, но не часто. Говорят: «Как хорошо, что вы к нам приехали!» Просто хотят пообщаться. И мне, конечно, это всегда приятно. Но вообще-то я не публичный человек, я, скорее, люблю уединение. На сцене стараюсь показать все свои чувства, а в жизни я очень спокойная и закрытая. С одной стороны, мне, как любому артисту, хочется быть известной. Но с другой, я к этому специально не стремлюсь – никогда не преследовала такую цель.
– Хочется понять, что помимо быта и географии изменилось для вас в профессии.
– Сейчас, благодаря работе с русскими педагогами и участию в сценических постановках на русской сцене, моя манера танца изменилась. В русской балетной традиции больше внимания уделяется пластичности движений, мимике и эмоциональной выразительности. Это просто другая работа, когда во время исполнения партии проживаешь ее душой. Мне сложно объяснить, как это происходит, но несложно делать такое в танце. Я чувствую, что не просто исполняю заданную хореографию, определенные технические шаги. Изнутри идет какая-то правда, мне хочется открыть свою душу и делиться эмоциями с людьми: смотрите! Балетный язык – это танец. И везде в мире важно танцевать так, чтобы нести в окружающий мир красоту, которая есть в искусстве балета.
– В вашем репертуаре сейчас и «Лебединое озеро», и «Щелкунчик», и «Спящая красавица» – все балеты Чайковского. Вы интерпретируете по-своему эти классические образы, привносите в эталон что-то свое?
– Да, я думаю, что любому образу необходимо придавать что-то личное. Я выхожу в том или ином спектакле как балерина Приска Цайзель, но не хочу показать на сцене именно Приску, я стремлюсь показать свою героиню. Но все-таки та, кто танцует, – это же я! И при этом каждый день я узнаю и чувствую что-то новое – и на сцену выхожу уже с сегодняшним багажом: со своими мыслями, настроением, эмоциями. И считаю это очень важным. Скажем, Одиллию сегодня я танцую не так, как вчера: в образе появился другой оттенок, потому что за прошедший день я что-то пережила, что-то во мне отозвалось... Ты меняешься – и героиня меняется вместе с тобой. И еще важно понимать, что это живой спектакль! Он зависит не только от меня, но и от партнера – от того, каким он чувствует своего Зигфрида в этот вечер. Может, сейчас он не такой психологически драматичный, как в прошлый раз? Тогда потребуется иной эмоциональный обмен, и мне нужно иначе откликнуться на это изменение… И это каждый раз делает спектакль интересным. Конечно, есть сюжет, конкретные подробности в характере героини, и надо рассказать публике историю, которую нельзя изменить – будь то «Щелкунчик», «Спящая красавица» или «Лебединое озеро».
– Вы и до переезда в Россию танцевали в балетах Чайковского. Как вы чувствуете его музыку сейчас?
– Музыка Чайковского такая гениальная, что невозможно ее не чувствовать, не пропустить через себя. Она для меня – что-то очень личное. Особенно Белое адажио в балете «Лебединое озеро». В Мюнхене я танцевала главную партию в балете «Щелкунчик», музыка Гранд-па-де-де в нем просто невероятная! Мне трудно сказать, изменилось ли сейчас мое восприятие произведений Чайковского. Но, знаете, теперь эта музыка звучит для меня иначе. Мне сложно определить: это из-за того, что я приехала в Россию, или это просто мой личностный рост.
– Для того чтобы создать образ главной героини в «Лебедином озере», и Анна Павлова, и Галина Уланова, и Майя Плисецкая наблюдали, как лебеди двигаются, какая у них пластика… Уланова в своем дневнике писала о сомнениях – не знала, как перевоплотиться из девушки в птицу. У вас были проблемы с поиском этого образа?
– Да. Я думаю, именно с «Лебединым озером» у каждой балерины всегда возникают сомнения. Это вечный поиск. Во-первых, этот балет известен во всем мире. Во-вторых, для балерины это очень серьезный профессиональный шаг. Сейчас многие балерины хорошо исполняют партии Одетты-Одиллии. И все знают, что «Лебединое озеро» нельзя плохо станцевать – это непростительно! А мы, балетные люди, сами от себя очень многого ждем и очень строго с себя всегда спрашиваем. Особенно с этим балетом. Это большая ответственность для любого исполнителя, потому что это высокая классика. Не думаю, что есть балерины, которые бывают довольны собой после спектакля, даже если все правильно станцевали. Например, я редко думаю так: «Ой, сегодня было хорошо!» Это настолько сложный балет, что ты можешь всю жизнь над ним работать и все-таки не будешь удовлетворена. Наверное, можно у всех моих коллег спросить, думаю, они то же самое скажут… Уланова и Плисецкая наблюдали за лебедями, и мы тоже это делаем. Но еще у нас сейчас есть большое преимущество и настоящее удовольствие: мы можем посмотреть на этих великих балерин в записи – как они этот балет танцуют…
– Классическая постановка «Лебединого озера» 1895 года Мариуса Петипа и Льва Иванова – это сокровище в нашей культуре. Вы в Михайловском театре танцуете и в классической версии, и в новой интерпретации Начо Дуато. Насколько вам было сложно ломать свое привычное понимание этого балета?
– Я вообще в таком ключе о своих партиях не думаю. Если у меня готовится новая постановка, то просто концентрирую на ней внимание и не думаю о том, что раньше я танцевала как-то иначе. Конечно, если хореография похожа, это помогает освоиться в новом материале. А если танцую что-то впервые, то и сравнивать не с чем – я начинаю с чистого листа.
– Но, наверное, все были удивлены, когда Дуато решил перенести действие «Лебединого озера» в XX век, изменить противоречивый финал на хеппи-энд?
– Там не то что сильно изменился весь сюжет, просто финал немного другой: героиня выходит на сцену не в пачке, а уже в простом платье.
– А что вы думаете о современной хореографии? В последние годы в наш балет внедрены такие западные постановки, где много акробатики, гимнастики, все сводится к техничности, но всё – без эмоций. И от зрителя тоже не требуется сопереживания, вовлеченности, осмысления – хоть какой-то реакции…
– Да, таких постановок много, особенно сейчас. Это просто другая школа, там хореографы даже просят артистов не играть роль, поменьше вкладывать в исполнение чего-то личного… Я такое тоже танцевала, и мне оно неинтересно, всегда очень скучала по живому чувству. Мне хочется побольше играть, это для меня как-то естественно. Я очень люблю классический балет, занимаюсь в основном именно им, чтобы добиться большего профессионального уровня, открыть в себе что-то новое. Только классика расширяет мои горизонты. Конечно, современные композиции, о которых вы говорите, невозможно сравнивать с классическими, это вообще другая линия. Я думаю, иногда это полезно танцевать – просто чувствуешь тело чуть по-другому. Многие мои коллеги хотят участвовать в модернистских постановках, потому что такая практика помогает лучше работать в классических балетах. Но у нас в театре есть, слава богу, много разных спектаклей и возможность работать в том числе и в авторском современном балете. Это бывает интересно. Но только при условии, что в них есть смысл и если все-таки танец связан с музыкой.
– Во время спектакля на сцене вы чувствуете контакт с публикой, энергетику зала?
– Да! Это очень важно! Такой обмен, конечно, чувствуется, но все бывает по-разному. В один вечер публика спокойно воспринимает спектакль: нам нравится, все хорошо. В другой раз чувствуешь, что зрители все представление держатся в напряжении и только в конце взрываются аплодисментами. И это совершенно иные реакции зала по сравнению, например, с публикой в Германии. Там все спокойнее воспринимается. Да, зрители тоже могут «болеть» за артистов, но после спектакля сразу расходятся, не задерживаясь.
Когда я только приехала в Россию, то однажды была очень удивлена: нам с партнером сказали, что после вариации нужно поклониться и уйти. Мы станцевали, партнер уже собрался уходить за кулисы, чтобы не было паузы, но публика нас не отпускала, поклон длился очень долго! Раньше на Западе у меня никогда такого не было, даже не всегда меня тянуло с публикой общаться. А здесь такое очень часто со мной бывает…
– Значит, вы видите разницу в подходе к культуре на Западе и в России?
– Да, конечно. Там другая жизнь. Например, там в каждом театре количество постановок намного меньше. И спектакль могут поставить в репертуар всего на два месяца. В репертуаре театров есть балеты, но это не такая основательная культура, как у нас в России.
– Как вы относитесь к так называемой отмене русской культуры в странах коллективного Запада? Можно ли это считать ударом по культуре в целом?
– Да, я думаю, это сильнейший удар! И это же не связано ни с чем, кроме политики. Я думаю, культура должна быть выше политики, выше мелких личных амбиций каких-то людей... Для России это не потеря. А для Германии, скажем, это будет намного большей утратой. Я не вижу смысла в отмене русской культуры, внесшей огромный вклад в мировую культуру. Это же просто глупо… По-моему, сейчас уже устали отменять. Мнения в этом вопросе на Западе разделились. Есть люди, которые понимают, что не нужно этого делать. Знаете, еще в 1960-е годы хореограф Джон Кранко сделал очень красивые постановки балетов «Онегин» на музыку Чайковского и «Ромео и Джульетта» на музыку Прокофьева. И они до сих пор идут на мировой сцене. И балет «Щелкунчик» сейчас танцуют везде, потому что публика всегда идет на эти спектакли, они востребованы. Запрещать бессмысленно. Это лицемерие, по-моему.
А нам в России хорошо, нам ничего не мешает, это не наши потери. В России очень много талантов и весь мощный культурный поток движется вперед.
– Вас вынудили уйти из театра за ваше выступление в Крыму, вы столкнулись с тем, что человек искусства не может оставаться вне политики.
– Да, тогда я думала, что можно быть аполитичной в работе. Но оказалось, это не так. Думаю, и сейчас люди снова и снова сталкиваются с подобной проблемой. Очень многие устали от этого конфликта. Уже можно было бы понять, что это противостояние бесполезно. Я думаю, нельзя людям сейчас уезжать на Запад, чтобы делать профессиональную карьеру. Если есть культурный обмен между странами, нужно его сохранить, он особенно важен. Нужно, чтобы люди увидели ситуацию с другой стороны. Нужно снова найти свои корни и дальше расти, возрождать любовь в мире. Но я же уже здесь! Я уже к вам приехала!
– В XVIII–XIX веках немало творческих людей с Запада стремились в Россию – жить, работать, творить. Самый яркий пример в балете – Мариус Петипа. Но после революции 1917 года началась эмиграция русских: Дягилев, Фокин, Нижинский, Лифарь, Карсавина, Преображенская… Потом вторая волна: Нуреев, Макарова, Годунов, в 1990-е – третья волна. При этом многие иностранцы приезжали в Россию учиться, кто-то оставался работать в Большом театре, в Мариинке, в Михайловском. Что сейчас происходит, в какую сторону идет движение?
– Люди, которые хотят стать настоящими профессионалами, хотят приехать из-за границы в Россию, чтобы учиться музыке, балету и так далее. Я думаю, у русских великая культура и сильная балетная школа, конечно. В России у балетных есть преимущество: все любят балет, это отношение сложилось давно.
В России есть люди, которые думают, что на Западе они все сразу получат – и свободу, и работу, и деньги… Вот есть у человека такая мечта. Но это представление возникло у него потому, что он увидел просто красивую картинку по телевизору или в соцсетях. Однако реальность и мечта слишком часто не совпадают.
– Приска, я приятно удивлена тем, что о России вы говорите «у нас» и даете интервью на русском языке. Какая у вас реакция на сам русский язык – как вы его чувствуете?
– Мне нравится, что в русском языке нет жестких рамок в построении фраз и в том, как вы ставите слова в предложении – тебя все равно поймет собеседник. Еще в русском языке есть какие-то выражения, которые могут иметь много смыслов. Мне очень нравится, что можно поиграть словами! Это интересно…
– В прошлом году в качестве спикера вы приняли участие в Санкт-Петербургском международном форуме объединенных культур, где обсуждался вопрос культурного кода России. Как вы его понимаете, что это такое?
– Если честно, я вообще не понимаю. Мне кажется, даже русский человек не в состоянии определить, что такое культурный код. В основном говорят, что у России очень богатая культура, хорошее образование и что нельзя отменить русскую культуру… Конечно, это так. Но хочу сказать, что я была очень удивлена, какое здесь есть образование у людей, как они любят ходить в музеи, в театры. Это такое глубинное образование. Бывает, человек на улице услышит какую-то цитату и может сказать, из какой она книги или кто ее автор. Может просто прочитать стихи наизусть. Если в такой атмосфере строится твоя русская душа, то, наверное, это и есть культурный ключ и культурный код. Я могу только брать это для себя в качестве примера. Но мне трудно рассуждать об этом по-русски, потому что вопрос действительно очень сложный. Я просто своим делом стараюсь быть частью русской культуры. Мне она близка по ментальности, в России я себя чувствую как дома.