Несколько лет назад я участвовала в ежегодной встрече историков Rendez-vous de l’Histoire во французском Блуа и попала на презентацию документального фильма Тани Рахмановой Spin-doctors, рассказывающего о кухне создания имиджа президентов. Выступая перед зрителями, режиссер справедливо заметила, что хорошо продается только негативная история. Лишнее подтверждение тому – популярность книги маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году», ставшей своего рода библией русофобов. А ведь авторов, желавших повторить успех маркиза, было немало.
Текст: Наталия Таньшина, изображения предоставлены Н. Золотаревой.
Мечтая добиться такой же известности, они создавали, как сейчас бы сказали, совершенно «чернушные» истории о России. Один из первых в этом списке – Фредерик Лакруа, написавший книгу «Тайны России. Политическая и нравственная картина Российской империи». Она вышла в 1845 году, спустя всего два года после труда Кюстина, но до сих пор активно переиздается на Западе.
Знаток России, никогда в ней не бывавший
Точная дата рождения Фредерика Лакруа неизвестна: по разным данным, он появился на свет то ли в 1811-м, то ли в 1812 году. Стал известным путешественником, картографом, историком и издателем. Был главным редактором журнала «Ежегодник путешествий и географии» (Annuaire des voyages et de la géographie), автором целого ряда путеводителей по французским колониям и городам, представлявшим особый интерес для французов. Написал работу, посвященную нравам и обычаям народов мира. Был глубоким знатоком Востока, после революции 1848 года занимался делами колониальной администрации в Алжире. Скончался в 1863-м.
В России автор никогда не бывал, но ничтоже сумняшеся назвал свой труд «Тайны России».
Сочинение Лакруа можно анализировать и как историческую работу, и как политический памфлет. В первом случае (автор претендует на научность и историчность своего труда) его книга является примером того, как не надо писать историю. У современных французских историков, с которыми мне доводилось беседовать, упоминание о книге Лакруа вызывало скептическую улыбку: ведь это памфлет! Да, с этой точки зрения законы жанра соблюдены, и для читателей, склонных не рассуждать, а жить чувствами и мыслить стереотипами, труд Лакруа – в самый раз. Это броские лозунги, устойчивые стереотипы, привычные мифы – все то, что на Западе привыкли слышать о России.
Однако, даже создавая одиозный образ, важно не переусердствовать, ведь жизнь не бывает только черной или только белой. А в палитре Лакруа присутствует только одна краска – радикально-черная. Его задача – понять потенциал России и после этого снять маску, обнажив истинные черты и слабости «людей Севера», разоблачить «ловкие интриги» и «наглое шарлатанство» российских властей, показать «весь ложный блеск ее кажущейся цивилизации и деспотичность власти ее правителя».
Не проведя в России ни дня, Лакруа высказывает суждения по самому широкому кругу вопросов. Буквально на первой странице автор утверждает, что только он провел всесторонний анализ русского общества, прежде всего властных структур, и поэтому только на страницах его книги будут раскрыты такие тайны, в которые не удалось проникнуть даже маркизу Кюстину. Один из таких секретов Лакруа незамедлительно сообщает доверчивому читателю: оказывается, свой труд автор написал на основе одного очень серьезного источника – рукописи, переданной ему неким человеком, долгое время проживавшим в России. Конечно, имя его не могло быть предано огласке, под своей фамилией опубликовать работу он не мог. Более того, помимо этой загадочной рукописи в распоряжении Лакруа оказались некие архисекретные и неизвестные в Европе документы!
Ключевое слово
Между тем в книге читатель не откроет для себя ничего нового, перед нами – очередная трансляция уже укоренившихся стереотипов о России. Ключевое слово в этой работе – «деспотизм», о чем сразу заявляет автор. Исходя из идеи деспотичности власти, он выстраивает свою работу и анализирует все слои русского общества.
Несмотря на интригующее название книги – «Тайны России», – Лакруа раскрывает их буквально с первой страницы. Уже из введения мы узнаем про всё и всех в России. Правитель – деспот: «Он самодержец, это значит, что только в себе самом он черпает силу и право управлять. Он есть свой государственный совет и свой сенат. Более того, он глава церкви, представитель Бога на земле, он сам почти Бог. Все существует только посредством него и для него. Он может все создать и все разрушить. Он располагает свободой и жизнью каждого из своих подданных. Он ни перед кем не должен отчитываться в своих намерениях и действиях. Он приказывает, и все повинуются. Он наказывает, и все безропотно молчат. С гораздо большим основанием, чем Людовик ХIV, он может сказать: «Государство – это я». Он может даже добавить: «Вся Россия – это я» (как считают современные историки, фразу «Государство – это я» Людовик XIV никогда не произносил, он говорил «Франция – это я».– Прим. авт.). Несмотря на законы, защищающие собственность, он может <…> рассматриваться как собственник всего, что есть в империи. Нет законодательных ассамблей, нет советов, утверждающих ежегодную сумму налогов. Только император единолично контролирует и распоряжается национальными доходами. В его власти объявлять войну; одного слова самодержца достаточно, чтобы поставить нацию под ружье и заставить ее маршировать против врагов».
Все нити управления страной сосредоточены в руках государя, более того, все сферы жизни им жестко контролируются: «Царь единолично распоряжается внешней политикой империи. Он является источником всех привилегий и всех назначений. Все стекается к нему, все замыкается на нем. Армия, флот, народное просвещение – все национальные ресурсы сосредоточены в его руках. Он всемогущ, как Бог. Да что я говорю, он даже больше, чем Бог! Если он захочет, то превратит преступление в благодеяние».
Подданные, как и полагается, предельно развращены деспотичной властью. Дворянство имеет только четыре привилегии: не получать палочные удары; раздавать эти удары; быть подавляемым императором и душить императора, когда притеснение становится невыносимым (этот тезис Лакруа, как и другие французские авторы, заимствует, по его словам, у русского дипломата князя П.Б. Козловского, долгие годы путешествовавшего по Европе). Духовенство столь же аморально, сколь и невежественно, а народ – суеверен, лжив, скрытен, не имеет чувства собственного достоинства, невосприимчив к издевательствам и преступлениям со стороны деспотичной власти. «Деморализация и рабство доходят у русского народа до таких пределов, что стоит ли удивляться тому, что однажды князь Владимир приказал жителям Киева прийти на берег Днепра и принять крещение, и киевляне безропотно этому подчинились».
И далее по списку: законодательство – запутанное; администрация – продажная и сутяжническая; система народного просвещения – смехотворная; торговля – в состоянии стагнации; армия – полностью лишена военного духа; флот – блестящая погремушка в руках шарлатана; финансы – в таком состоянии, что их не спасет и все золото Урала. В области промышленности русские способны только слепо копировать, что не может дать серьезных результатов; сельское хозяйство из-за полного отсутствия путей сообщения находится в плачевном состоянии. В целом – «изъеденный червями эшафот».
Не лучше обстоит дело и в сфере внешней политики. Россия – тюрьма народов, стремящаяся к экспансии и порабощению соседей: так происходит в Финляндии, Прибалтийских землях, Польше, на территории Южной Украины, в Крыму и Бессарабии. А по отношению к иным соседним народам Россия совершает настоящие преступления: «разорванная на куски Персия, расчлененная Турция, медленно убиваемая варварами Санкт-Петербурга; подстрекаемая к восстаниям Греция <…> Дунайские княжества, беспрестанно агитируемые московитскими агентами; 500 тыс. калмыков, вынужденных под страхом наказания покинуть берега Волги <…> Грузия, украденная царем в тот самый момент, когда она ожидала защиты; герои-поляки, отправленные в Сибирь». А еще «постоянное нарушение или непризнание международных договоров, недобросовестность, притворство, двуличие, жестокость, деспотизм, доходящий до безумия» – вот о чем автор, по его словам, должен рассказать читателю, дабы показать в истинном свете «русскую политику». Опирается он при этом исключительно на «неопровержимые» документы, в том числе впервые вводимые им в научный оборот.
По словам Лакруа, российское самодержавие – это хрестоматийный пример деспотизма, гораздо нагляднее представляющий его суть, нежели восточные деспотии. «Если бы во времена Монтескьё Россию знали лучше, то вместо того, чтобы изучать мусульманские государства, автор «О духе законов» мог бы проанализировать социальный и политический режим московитской империи и его умозаключения о деспотическом правительстве оказались бы вне всякой критики, поскольку его теория была бы подтверждена вполне осязаемой реальностью», – считает автор.
Еще одной особенностью российского деспотизма, по мнению Лакруа, является его статичность, неизменность во времени. Если в Европе и Америке деспотичная власть способна изменяться и становиться более умеренной в силу смягчения нравов или следования религиозным традициям, то в России, подчеркивает он, все течет, но ничего не меняется и «ничто не препятствует аллюру самодержца».
Россия, убежден Лакруа, в гораздо большей степени, нежели Персия и Турция, олицетворяет идеал абсолютной власти. При этом российский деспотизм имеет ярко выраженные особенности: он опирается на военную силу, поэтому принцип деспотической власти имеет милитаристский характер: «В стране, где власть опирается исключительно на грубую силу, где все основано на армии, вполне логично, что монарх укрепляет институты, составляющие единственный фундамент его власти».
Главной страстью императора Николая I он называет «солдатоманию»: всей страной Николай управляет и командует, как солдатами на плацу, не имея никакого великодушия и снисхождения: «Во всех актах и действиях самодержца присутствует та холодность и надменность, которую он демонстрирует, выступая перед войском».
Страх и трепет
Если первое впечатление от этой книги – злобный пасквиль, то дальше читатель просто цепенеет от ужаса. Власть деспотичного правителя держится исключительно на страхе: «Страх! – вот принцип и великая рессора самодержавного правления. Все в России воспитаны в суеверном страхе по отношению к власти. Подчиняться и молчать, обожать императора, если это возможно» – таков, по мнению автора, удел русских. Это утверждение Лакруа иллюстрирует таким примером. Как-то императрица Екатерина II из окон Зимнего дворца смотрела на Неву и вдруг увидела тонущую девушку. Ее спасли, и государыня захотела ее видеть. Несчастную, дрожащую от холода, привели во дворец. Екатерина велела переодеть ее в одежду из собственного гардероба, дала ей денег и наказала, чтобы та зашла к ней за приданым, когда соберется замуж. Едва счастливица вышла из дворца, ее тут же окружили любопытные и принялись расспрашивать. Барышня воскликнула: «О, я гораздо больше испугалась у императрицы, чем когда упала в реку!»
Такая реакция, по словам Лакруа, «прекрасно отражает те чувства, которые вызывает самодержец у своего народа, чувства настолько яркие и неизгладимые, что даже благодеяния не могут их ослабить. Нельзя найти более красноречивого определения московитского деспотизма». Представляется, если бы подобная ситуация случилась, например, в Версале и счастливо спасенный оказался в апартаментах Людовика XIV, его реакция была бы аналогичной – трепет при виде монарха.
«Аморальная баня»
Далее Лакруа приступает к изучению вопроса о том, как деспотизм влияет на характер и душу русского народа.
Начинает он в духе Монтескьё, связывая характер народа и его физические характеристики с географическим фактором, особенностями рельефа и климата. По его мнению, «странное единообразие характеров и физических форм среди жителей различных губерний, кроме южных земель», объясняется единообразием ландшафта: «Куда ни кинь взгляд – кругом одни равнины».
Иное дело, его belle France: разнообразный рельеф земли порождает и разнообразие типов: «Не нужно быть внимательным наблюдателем, чтобы заметить разницу между гасконцем и нормандцем, пикардийцем и жителем Прованса, бретонцем и овернцем». Та же разница, продолжает он, существует и в сельскохозяйственной продукции, производимой в разных частях Франции. В России ничего подобного нет: единообразие почв приводит к единообразию растительного и животного мира, все одинаково «от Петербурга до Тобольска». Ничего, кроме недоумения, подобный вывод, конечно, не вызывает.
Влажный климат сказывается на здоровье и внешнем виде народа: у русских, по его словам, лимфатический (то есть флегматический) темперамент и склонность к золотухе. Вообще, «золотушная конституция» – это влияние не только климата, но и, сообщает Лакруа, венерических болезней, которые очень распространены в народе и не лечатся. По его убеждению, почти все простые люди подвержены этим болезням, а из-за обычая париться в банях эта зараза распространяется молниеносно. Кстати, вот как француз описывал баню: «Представьте себе разновозрастную толпу народа обоих полов, абсолютно голых и колошматящих друг друга вениками в потоках пара». Особенно его поразила традиция окунаться в холодную воду после бани, когда толпа голых людей бежала из парной в реку. Вообще баня, с точки зрения Лакруа, – явление в высшей степени аморальное: «Мы не будем вдаваться в детали, анализируя подобные привычки русского населения с точки зрения нравственности, тут и так все понятно. Обратим внимание на контраст, который демонстрирует подобный обычай. Россия – это страна контрастов. Здесь в каждое мгновение крайности цивилизации соседствуют с крайностями варварства. Здесь денди бок о бок с крепостным, а грубость простолюдина обнаруживается рядом с утонченными привычками воспитанного европейца. Какой из этих элементов важнейший? Никто не сомневается: это варварство».
Но что же аморального в традиции париться в бане, может спросить читатель? А вот что: «Баня – это здоровье русского крестьянина, но она его нравственно развращает, делая с детства распущенным и не знающим чувства стыда, что в дальнейшем приводит к скотоложеству». Суждения «утонченного» и «всезнающего» француза мы комментировать не будем. Ведь русский человек прекрасно знает, что такое баня.
«Ужасный надзиратель творит чудеса»
Далее французский путешественник, не бывавший в России, приступает к характеристике русского народа. Она весьма противоречива: русские скрытны, мстительны, доверчивы, очень подозрительны, суеверны, но при этом умны. Им не хватает образования, и это осознанная политика властей, которые, убежден Лакруа, стремятся сделать из народа послушных рабов: «Русские люди являются одухотворенными, мудрыми, проницательными, способными скорее понять, чем объяснить, но без всякого чувства инициативы. Даже трудно представить, каких высот они могли бы достичь в результате совершенствования системы образования, но только в будущем. Сейчас же подчинение и лесть – вот цель образования всех русских. Надо полагать, что такое образование отвечает тайным нуждам московитской натуры, поскольку все прекрасно пользуются этими плодами подхалимства».
В духе маркиза де Кюстина важнейшим качеством русского народа Лакруа называет способность к имитации и заимствованиям: «Все, что является сферой имитации, – все подчиняется русскому гению. Этот народ имитирует все, и делает это прекрасно. Причем только с помощью рук и некоторых простых приспособлений он изготавливает самые сложные машины, самые тонкие промышленные механизмы, и то, что в других странах делает целая команда, он мастерит один». Из московитского крестьянина, продолжает он, можно слепить все что угодно: «Под патронажем помещика он развивается, улучшается, просвещается, становится музыкантом, искусным ремесленником, но всегда может дойти только до определенного предела и никогда не выйдет за уровень подражания; то, что подвластно гению, ему не дано». Лакруа добавляет, что необходимым помощником такого образования является палка и, «надо признать, этот ужасный надзиратель творит чудеса».
Особо он обращает внимание на способности русских к иностранным языкам. Здесь, по мнению Лакруа, дело не только в таланте к подражанию, но и в физиологических особенностях: якобы лицевые мышцы, особенно мышцы рта, у русских во время разговора очень напрягаются, вследствие чего настолько развиваются, что «мятежный русский рот» не боится никакого иностранного языка!
Крепостное право
Основой социальной и экономической структуры общества является крепостное право, а крепостной – это существо, «душой и телом принадлежащее другому человеческому созданию. Это несчастный, который не должен иметь ни воли, ни надежды, мыслящий и действующий только в силу воли своего господина; еще хуже: это животное, в которое делается инвестиция, это мебель, которую продают, когда считают выгодным, одним словом, это нечто, что на человеческом языке даже не имеет никакого наименования».
Лакруа вовсе не согласен с доводами о патриархальном характере крепостничества, при котором крепостной, не имея свободы, располагает необходимыми средствами для существования и защиты. Тем же заступникам крепостничества, которые утверждают, будто положение рабочих на фабриках гораздо хуже, нежели крепостных крестьян, автор возражает: никогда рабочий не согласится променять свою нищую свободу на сытое рабство!
Крепостничество, то есть рабство, подчеркивает Лакруа, деморализует всех – и хозяина, и раба, оно поражает даже самые благородные создания. Он приводит такой факт: многие французы после пребывания в России становятся жестокими по отношению к своей прислуге, действуя, как самые бессердечные русские. «Даже ангелы не могли бы противостоять этой пагубной пропаганде», – делает он вывод.
Среди прекрасно образованных и галантных русских дам, продолжает автор, встречаются крайне жестокие особы: «Такая светская дама, у которой вы двадцать раз отмечали пленительную речь, совершенный вкус, разнообразные знания, утонченную элегантность <…> может приказать высечь до крови одного из своих крепостных за самый ничтожный проступок». Это все – тоже следствие развращающего влияния крепостничества: «Русские дамы воспитывались среди несчастных созданий, у которых вошло в привычку действовать по малейшему знаку и взгляду хозяина. Для них домашняя прислуга – это как животное, это как дог, охраняющий дверь их замка. Едва научившись говорить, они учатся приказывать, и первыми словами, вылетающими из их детских уст, являются приказы о наказании».
Итак, Россия – государство, управляемое деспотичным правителем, с рабски покорным и бесправным населением, стремящееся к непрерывной экспансии. Если читатель эту книгу прочтет до конца, то никогда не захочет оказаться в России, по отношению к которой у него могут возникнуть только два чувства: презрение и страх.
Зачем Фредерик Лакруа написал эту книгу? Почему он опубликовал ее именно в 1845 году? Мотивация у него типично пропагандистская: Россия усиливает свои позиции, пугает и раздражает старушку-Европу. Соответственно, «с учетом вероятностей, которые рано или поздно могут привести к дипломатическому конфликту между Россией и западными державами и к новым потрясениям в Европе», необходимо создать крайне неприглядный «образ врага» и показать, что «империя, такая внушительная издалека, является такой слабой вблизи». Задача автора книги – развеять страхи перед Россией, показать, что это колосс на глиняных ногах, который внушает лишь чувство презрения.
В результате престиж России «будет окончательно разрушен, все увидят, что нация, распираемая от чувства гордости в своем лживом глянце цивилизации, под видимостью блеска скрывает лишь многочисленные хвори и полное бессилие». Соответственно, авторитет и вес России в мире будут значительно подорваны, и она, вместо того чтобы «фанфаронски навязывать свои решения другим государствам, напротив, будет поставлена под жесткое попечительство, как ребенок, которого быстрое взросление обрекает на постыдное и опасное существование».
Если для исследователя главное – докопаться до истины, то для пропагандиста Лакруа важно было искать то, что хотелось найти, видеть только то, что хотелось увидеть, и писать о том, что от него желали услышать. Он не просто выполнял поставленную задачу, он выражал культурный запрос значительной части европейских публицистов и политиков XIXстолетия, сознательно нагнетавших тему «русской угрозы».
Сочинение Фредерика Лакруа демонстрирует, что набор штампов, стереотипов и методов антироссийской пропаганды за истекшие 180 лет не изменился. Расширился лишь охват аудитории и увеличилась скорость распространения информации. Поэтому и сочинение Лакруа, судя по регулярным переизданиям, встречает самый живой интерес современных европейцев, искренне соглашающихся с ужасным образом «варварской» России.
Кстати, когда я изучала книгу Лакруа, то рассказала о ней одному своему знакомому из Франции. В итоге он тоже начал ее читать. И этот обычный француз, из тех, на кого рассчитана эта пропагандистская книга, с негодованием сказал мне: «О, Россия, это ужасная страна! Кнут – это же верх варварства! А цензура!» И это только то, о чем он успел прочесть…
Единственное, что импонирует в этой книге, так это утверждение автора о том, что Россия – «страна безжалостно рациональная». Правда, оно значительно расходится с привычным нам «умом Россию не понять». Что ж, умом Фредерика Лакруа, наверное, и не надо. Но своим умом понимать как раз нужно – со всей безжалостной рациональностью.