24 марта 1874 года родился фокусник-иллюзионист Гарри Гудини. Он прославился трюками с освобождением из наручников и запертых камер.
В 1908 году Гарри Гудини посещал Бутырскую тюрьму. "Огонек" писал, что там он демонстрировал свои уникальные возможности: мог открыть любой замок, снять любую цепь, проникнуть в любое помещение, а также из него выйти.
В то время в Бутырской тюрьме для особо опасных преступников существовали такие ящики: с цельнометаллической крышкой, очень прочные, сделанные в рост человека. В таких ящиках особо опасных преступников отвозили на каторгу — в тюрьме закрывали на замок, а открывали где-то через три месяца уже в Сибири. Гудини одели в цепи и кандалы, посадили в ящик, закрыли на замок, ящик придвинули крышкой к стене... и очевидцы пишут, что через 28 минут Гудини стоял возле ящика. Как он это сделал, остается тайной.
На стенде тюремного музея висела примерная схема избавления Гудини от пут. Однако корреспондент "Огонька" Наталья ДЮКОВА мало что в ней поняла.
Какие впечатления она получила посетив в 2000 году место, где однажды побывал даже американский фокусник, в репортаже ниже.
В Бутырку меня отправила родная редакция. Надеюсь, не с целью от меня избавиться, а с целью освещения выставки московских художников, проходившей в стенах тюрьмы. Честно говоря, я не знала, где находится Бутырка. Ситуация довольно глупая. Накануне я стала обзванивать друзей и знакомых. Оказалось, что и они не сильно разбираются в этом вопросе. Мне дали целых три возможных местонахождения этого учреждения. Посылали меня и на «Краснопресненскую», и на «Маяковскую», и на «Савеловскую». Но поверила я своему папе, поклоннику архитектуры Казакова. Папа велел «плясать» от «Менделеевской» во дворики. И просил обратить внимание на красоту казаковской постройки. Когда-то Бутырская тюрьма стояла на пустыре вдали от Москвы, возле Бутырской солдатской слободы. Потом Москва начала расти, и Бутырка оказалась практически в центре города. С Новослободской улицы ее было прекрасно видно. Но, видимо, перед Олимпиадой или еще перед каким международным событием ее постарались спрятать от глаз мировой общественности и застроили домами. В XVIII веке жители слободы старались обойти Бутырку стороной, чтобы, не дай Бог, не навлечь на себя несчастье. Мне тоже было не по себе, когда я взбиралась по каменной лестнице в башню. В башне за стеклом и решетками сидела симпатичная женщина в форме и открывала металлические двери-решетки. Еще она забирала паспорта, а вместо них выдавала металлические жетоны. Мне достался номер 19. И все время, пока мы находились в «застенках», я сжимала этот заветный номерок в кулаке.
К нашей делегации журналистов вышел охранник и повел нас внутрь. В коридоре нам встретилась кошка. Выглядела она вполне довольной, но мне почему-то все равно стало ее жалко. Мы куда-то поднимались и спускались, шли какими-то облупленными коридорами с табличками на дверях. Это не камеры, а кабинеты, догадалась я. Интересно, когда же начнутся камеры? Но мимо камер нас так и не провели. В коридорах пахло столовкой советских времен, во многих институтских столовых до сих пор пахнет так же. Наверное потому, что обед заключенного и обед студента рассчитывается примерно из одной суммы — десять рублей на день. Мы вышли в небольшой зал с «обезьянником» (клетка, куда помещают предварительно задержанных) с одной стороны и конторкой — с другой. Из зала вели множество дверей в камеры допроса. Телекамер там было больше, чем камер. Я стала высматривать, кто же тут заключенные, коим было разослано 150 пригласительных билетов на выставку. Заключенных, не равнодушных к искусству, оказалось трое. Их разрывали на части журналисты, которых оказалось раз в тридцать больше.
И мне удалось с одним поговорить. Он был самый интеллигентный и застенчивый. Лет 40. У него была милая улыбка, испорченные зубы.
— Для журнала «Огонек» пару слов не скажете?
— А что, есть вопросы?
— Есть конечно. Температура у вас там в камерах какая?
— Нормальная. Чуть пониже. Потому что здесь жарко. Ночью не холодно. А я вообще в хозотряде нахожусь, а не в тех камерах, где сидят подследственные, а там, может быть, и похуже. И народу побольше. А летом жарко. Это точно. А в хозотряде хорошо.
— Вам выставка понравилась?
— Я еще не все посмотрел, зашел поздно.
— А просто само начинание понравилось?
— Тут же... не так на выставку приходишь, как людей посмотреть. Уже соскучился.
— А кино вам тоже показывают?
— Кино?! Кино сейчас нигде не показывают. А у нас в отрядах есть видеомагнитофоны и телевизоры «отрядные». Есть определенное время — смотрим.
— А библиотека есть?
— Тоже в отряде — своя. И фантастика есть, и рассказы, и романы — все есть.
— А компьютер есть?
— Есть один, в кинобудке.
Люди изучают иностранные языки. Самоучки. Некоторые чего-то конспектируют.
— А работа здесь какая?
— Я работаю в инструментальном, кладовщиком. Чиним картофелечистки, обслуживаем механические ворота. Те же двери, замки — они же ломаются. Я тоже был замочником, но мне надоело.
— Сидеть много осталось?
— Много. Только начал. Много дали.
...На стенах зала висели работы художников. Борис Жутовский, например, выставил портреты современников, многие из которых еще живы. Интересно, каково это «висеть» в тюрьме?! Свой выбор Жутовский объяснил так: «Отбирал работы попонятнее».
Мне же послышалось — «по понятиям»...
— А не страшно было отдавать сюда работы? — поинтересовалась я у Жутовского.
— А чего тут страшного? Тут уж точно никто не украдет.
— А каково вам было в первый раз сюда входить?
— Любопы-ы-тно. Жутковато, конечно, но любопытно. А потом, это вас ведь тут провели по «парадному входу», а мы-то проходили по другим «ходам», через двор, через хозблок, вот что мы там видели...
— И что вы там видели, расскажите, раз уж нам не показали?
— Решетки. Грязь. Зеки. Из окон высовываются — малявы передают, это записка на ниточке, с этажа на этаж. Там целая почта. На ниточке — узелочки, мы все разглядели.
Фотограф Владимир Мишуков, также предоставивший свои работы для Бутырки, показался мне знакомым. Оказалось, действительно знакомы. Владимир учился на актерском в ГИТИСе, на курсе замечательного педагога Левертова, на их дипломный спектакль «Чудесный сплав» я ходила, наверное, десять раз. И вот сменил профессию. Хотя, стоит признать, фотографирует он не хуже, чем играет на сцене. Надо же нам было встретиться именно в Бутырке!
— Мне позвонил Жутовский, — объяснил он свое пребывание в тюрьме, — и сказал: угадай с трех раз, где мы будем выставляться? Я начал угадывать с Кремля, потом — Манеж, потом — все ниже, а он говорит: еще ниже. Я так и не угадал.
— И что, это был шок? — поинтересовалась я.
— Вы знаете, я в армии был. А там все очень похоже. Когда я пришел сюда вывешивать картины, смотрю — все идентично. Я служил в Германии и тоже два года был в четырех стенах.
— Германия, по-моему, сильно отличается...
— Это все женщины так думают. Там был наш контингент — миллион человек, но на улицу выйти было невозможно, тебе не могли прислать посылку или деньги. Мы ели мясо 54 — 55-го года выпуска, замороженных свиней. Это было в конце восьмидесятых, значит, сейчас, по идее, в армии доедают «шестидесятников». Если не растащили. Так что здесь... Как говорят, первый раз — не...
— Надеюсь, что в последний.
— Не-а. А чего же? Представляете, попал я сюда, в тюрьму, и мне начальник: «Я тебя знаю, ты у нас выставлялся!» И мне — отдельную камеру какую-нибудь. Хорошую.
Тем временем началось открытие выставки. Официальная часть мероприятия. Говорили о гуманизме и любви к ближнему. Очень порадовал своим обещанием начальник тюрьмы: «Мы с вами еще встретимся здесь, и не один раз».
Культурную программу продолжили барды. Пели «для себя», потому что заключенных по-прежнему было человек пять, не больше. Потом слово взял Олег Попцов: «Я бы хотел, чтобы мы воспринимали эти события не как сенсацию, а как прикосновение жизни к жизни. И очень важно, чтобы это прикосновение не кончилось вот этим коридором. Цивилизованность общества определяется тем, как оно относится к изгоям. Сейчас эту жизнь разделяет черта: мы — там, они — тут. Мы никогда не должны забывать, что в наших силах стереть эту черту. И помочь им стать частью нас».
Я продолжила осмотр выставки.
Художник Юрий Медаков выставил живопись — сплошные зонтики и всадники...
Фотограф Юрий Рост выбрал работы, которые могли бы порадовать зеков. Так он и сказал. На фото — деревенские старушки, дети.
Наконец официальная часть закончилась, и начальник тюрьмы скомандовал: «В этих стенах, возможно, прозвучит кощунственно... все свободны!»
И кто-то добавил с облегчением: «С вещами — на выход».
После слов «все свободны» нас почему-то повели кружным путем, долго водили по каким-то лестницам и коридорам, пока не вывели в пугачевскую башню. Оказалось, в программу входила экскурсия по тюремному музею. Музей в Бутырке замечательный. Сделан с любовью сотрудниками тюрьмы и заключенными. Будет возможность и желание — обязательно посетите, можно узнать много чего интересного.
С момента открытия Бутырской тюрьмы в ней был заведен жестокий режим содержания для заключенных. Связан он был с тем, что в то время на Руси шло крупное крестьянское восстание под предводительством Пугачева. Бунтовщики после подавления восстания попали в Бутырскую тюрьму, в том числе и Емельян Пугачев. Его заковали в цепи, посадили в металлическую клетку, сделанную по его росту, и привезли сюда на телеге. Он содержался до казни в этой башне, где мы находились, в подвале. Здесь Пугачева пытали и отсюда отвезли на казнь на Лобное место. Все заключенные, которые попадали в Бутырскую тюрьму, обязательно заковывались в цепи. Цепи надевались на руки и на ноги, при необходимости заключенный приковывался цепью к стене. Помимо этого использовались такие «средства отягощения», как металлические ошейники и рогатки. Когда человеку надевали такой ошейник, он спать не мог, потому что вставленные в ошейник штыри не давали ему возможности ложиться. Кроме этого, использовались деревянные хомуты и так называемые деревянные стулья — кусок бревна был окован металлом и цепью приковывался к шее заключенного. И с этим бревном весом в 25 — 30 килограммов заключенный постоянно ходил — в туалет, в баню, спал с ним и никогда не расставался. «Для удобства» к нему приделывались ручки, чтобы заключенный мог его носить. А «стулом» он назывался потому, что заключенный иногда мог на нем сидеть. Назначение двоякое: причинить дополнительные мучения и затруднить побег.
Уфф... Орудия пыток, наручники и ошейники были представлены на витринах во всей красе и многообразии.
Работая над романом «Воскресение», Бутырскую тюрьму неоднократно посещал Лев Толстой. В тюрьме были случаи бунтов заключенных не довольных суровыми условиями содержания. Бунтовщиков вешали прямо на территории тюрьмы.
А в 1920 году сюда приезжал Федор Иванович Шаляпин и выступал с концертом перед заключенными. Гудини по своей тематике здесь был значительно интересней.
Да что там Гудини? Некоторые заключенные Бутырки в знак протеста глотают различные предметы. Потому что, может, их незаконно арестовали, другие — чтобы не ехать в суд, к следователю чтобы не идти, попасть в больницу и оттуда совершить побег. Один заключенный за раз проглотил фишки домино — все 28 предметов, 450 грамм веса. Удаляли все это хирургическим путем. Глотали и другие предметы: ложки, ножницы, стекла, гвозди, шайбы всякие. «Выходит» это все, в основном, естественным путем под наблюдением врача.
Камеры в Бутырке бывают общие, маломестные и карцер. Обычная камера рассчитана на тридцать мест. Сейчас содержится по 50 — 60 человек. А раньше было 90 — 120. В маломестные помещаются наиболее опасные преступники: убийцы, насильники, рецидивисты, за которыми нужен более тщательный надзор. В карцер сажают за различные нарушения на срок до пятнадцати суток. Одиночное содержание. Койка здесь специальной конструкции, откидная, спать можно только с десяти до шести, после чего постель забирают, койку пристегивают к стене, и остается только стол и стул. А в остальном содержание такое же — трехразовое питание, прогулка не менее получаса ежедневно. Прогулочный двор — это точно такая же камера, только вместо перекрытия натянута сетка.
Я спросила у офицера, сопровождавшего нашу «экскурсию»:
— А побеги у вас бывают?
— Да. В этом смысле все нормально, все как у людей. В 96-м году женщина «ушла» путем подмены, в камере их было две, похожих между собой, они договорились, и одна вместо другой ушла. Но задержали ее быстро. В 92-м году двое мужчин совершили дерзкий побег, физически крепкие и отчаянные, на них были серьезные преступления. Они находились на прогулочном дворе, умудрились прорвать металлическую сетку, вылезли на крышу, спрыгнули с высоты третьего этажа и ушли. Потом их долго искали, но позднее задержали.
А вот поделки заключенных: из электробритв они умудряются делать приспособления, чтобы наносить татуировки на тело. Даже радиоприемники собирали. Радиоприемник в следственном изоляторе запрещен, потому что можно «установить связь». Из кружки умельцы зеки делают ключи от камеры — увидят в руках у постового и на глаз изготовляют. Вот ножи из консервных банок и алюминиевых кружек, палки для рукопашного боя, а недавно изъяли самодельный пистолет, который стреляет железкой за счет того, что в него набивают серу от спичек, вполне можно причинить увечье, а вот самодельные игральные карты... Игра в карты в Бутырской тюрьме запрещена, потому что считается азартной, потому что зеки в нее играют «на интерес» — на жизнь, честь или достоинство. В шахматы можно, в домино, в шашки, в нарды. В карты — нельзя.
Койки, которые на протяжении десятилетий находятся в каждой камере, — это металлические трубы, приваренные металлическими пластинами, койка жестко заделана в пол и забетонирована. Места в Бутырке мало, поэтому все койки двухъярусные. На сегодняшний день «минимум наполнения» — 2190 «персон», а года три назад было около семи тысяч. Но коек было столько же. Спали по четыре смены. А сейчас в две укладываются. Койка стандартная — метр девяносто. «Лягте сами», — это мне посоветовали.
— Щас! (Это я остроумно ответила.)
В особом корпусе содержатся туберкулезные больные, душевнобольные, бывшие сотрудники органов и иностранные граждане.
А до революции, между прочим, работа надзирателем в Бутырке была престижной и почетной. Конкурс — сто человек на место. Но и спрос с надзирателей был соответствующий.
...После экскурсии нас проводили на выход. Женщина обменивала жетоны на паспорта. Я с ужасом стала копаться в рюкзаке. Где же он, этот жетон, где?! Только что был близко, где-то здесь. Где же? Нашла.
На выходе из Бутырки на глаза попались два объявления:
Тюремное кафе «Уют». Меню: салат — 35 руб., балык — 130 руб., ростбиф — 85 руб., мясное ассорти — 110 руб., маслины — 60 руб., лимон с сахаром — 15 руб.
Зубоврачебный кабинет «Дентал Легус». Цены: анестезия — 150 руб., лечение кариеса, пломба — 700 руб., химические отверждения — 350 руб., лечение пульпита — 400 руб., лечение парадентита — 250 руб., удаление зубного камня и отбеливание одной челюсти — 150 руб., удаление зуба — 400 руб., металлокерамика — 2000 руб.
Довольно кусачие цены, учитывая полное отсутствие конкуренции и свободы выбора!
Решетка закрылась за моей спиной. «На воле» сгустились сумерки. Небо и звезды.