Борис появился на пороге через четыре месяца, и я сразу понял: что-то не так. Обычно он вваливался в прихожую с рюкзаком, от которого пахло тайгой и соляркой, громко кричал: «Ну что, родственники, принимайте гостя с Севера!» — и занимал весь диван до самого вечера. А тут он стоял, повесив голову, сгорбленный, и даже не пожал мне руку так, чтобы хрустнули позвонки.
— Борис! — сказал я, пытаясь изобразить радость. — Заходи, чай будешь?
— Чай — это святое, — буркнул Борис, скинул рюкзак в прихожей и прошёл на кухню. Я заметил, что даже рюкзак упал как-то уныло, без обычного грохота.
Лена вышла из спальни, увидела Бориса и сразу насторожилась.
— Дядя Боря, вы чего такой? — спросила она. — Масоны одолели?
Борис вздохнул так тяжело, будто на его плечи опустили буровую вышку.
— Уверен, что без них не обошлось, — сказал он, садясь на табуретку. — Но вообще… нашу бригаду перевели. С родной «Уралмаш БУ5000» на китайскую «ZJ-50».
— И что? — спросил я, ставя чайник. — Плохая?
— Вся кривая, косая, скрипит, ржавеет, — Борис махнул рукой. — Словом, китайская.
— Но ты же говорил, что «Уралмаш» тоже кривая, косая, скрипит и ржавеет, — напомнил я.
— Так это своя! — Борис даже обиделся. — Своя кривизна — это родная. А чужая кривизна — это уже… не то. Там всё не по-русски. По-китайски. В плохом смысле этого слова.
— А есть хороший смысл? — спросила Лена.
— В китайском языке, может, и есть, — вздохнул Борис. — А в китайской буровой — нет. Там даже лебёдка как-то не так скрипит. И кронблок не так кряхтит. И раствор пузырится....
— Борис, — перебил я, наливая ему чай. — Ты же не из-за буровой такой грустный. Я тебя знаю. Если бы дело было в вышке, ты бы полдня рассказывал, чем китайская хуже уральской, а потом бы махнул рукой и сказал: «Работать можно». А ты сидишь и на чай не дуешь. Что случилось?
Борис помолчал. Посмотрел в окно. Потом сказал тихо:
— Повариху заменили.
— Повариху? — переспросил я.
— Нашу, Надежду Петровну, сняли. Прислали новую. Зовут… даже не помню, как зовут. Не хочу запоминать.
— А чем Надежда Петровна не угодила начальству? — спросила Лена.
— Ничем не угодила, — Борис отхлебнул чай. — Она, может, и сама ушла. Не знаю. Но новая… — он поморщился, как от зубной боли. — Она страшная как крокодилица.
Я поперхнулся чаем.
— В смысле, страшная? — спросил я.
— В прямом, — Борис поставил кружку. — Лицом не вышла. Фигурой тоже. Голос — как у вороны. А готовит… вы бы знали, как она готовит.
— Тоже страшно? — предположил я.
— Страшно, — кивнул Борис. — Но дело не в этом. Понимаешь, Надежда Петровна тоже готовила… как бы помягче сказать… паршиво.
— Ты говорил, что её бурду есть невозможно, чуть не блюёшь, — напомнил я.
— Невозможно, — согласился Борис. — Но она была красивая! И добрая. И улыбалась. Зайдёшь в столовую, смотришь на неё — и как-то всё равно, что в тарелке. Съешь эту бурду, противно, конечно, но посмотришь на Надежду Петровну — и всё проходит. Сердце радуется, жить охота. Хочется в столовой почаще появляться. А тут… — он махнул рукой. — Захожу я вчера в столовую, а она стоит, такая… крокодилица. Я крикнул: «Насыпь корма!» А она: «Что положить, сегодня щи и макароны с котлетой?» А я говорю: «Да без разницы, какого-нибудь корма твоего». А она обиделась.
— Естественно, обиделась, — сказала Лена. — Ты бы на её месте не обиделся?
— Я бы на её месте, — Борис задумался, — я бы на её месте не пошёл работать поварихой, если такая страшная. Сидел бы дома, вязал бы крючком или ещё чего.
— Борис! — возмутилась Лена. — Ты не можешь требовать, чтобы повариха была моделью. Она кормить должна вкусно.
— А Надежда Петровна вкусно не кормила, — напомнил Борис. — Но красивая была. А эта и кормит плохо, и красивой её не назовёшь. Двойной удар. Я теперь в столовую хожу, как на каторгу. Ем быстро, глаза в тарелку, чтобы не смотреть. А на буровой эта китайская… тоска зелёная.
Я посмотрел на Лену. Лена посмотрела на меня. Надо было спасать человека.
— Борис, — сказал я. — Может, вас переведут на другую буровую? Слышал, есть итальянские, роботизированные. Красивые, наверное.
— Не нужны мне итальянские! — Борис чуть не подскочил. — Если они роботизированные, то половину бригады разгонят за ненадобностью. Я тогда без работы останусь. А мне работать надо, мне ипотеку платить.
— Тогда что делать? — спросил я.
— А ничего, — Борис допил чай. — Надо терпеть. Может, эту крокодилицу тоже скоро уволят. Или Надежда Петровна вернётся. Я тогда лопатой готов копать скважины какие им там нужны. Хоть вручную, хоть китайской вышкой. Лишь бы в столовой было на кого посмотреть.
— Борис, — строго сказала Лена, — ты прекращай грустить. А то, если твоя жена узнает, что ты из-за поварихи грустишь, она тебя больше на вахту не отпустит.
— Это почему? — не понял Борис.
— Потому что она подумает, что ты туда не работать ездишь, а на красивых поварих смотреть. И заставит тебя в Костроме работу искать.
— Какую работу? — Борис даже испугался. — Я в Костроме только на заводе могу, а там платят копейки.
— Или идти учиться, — добавила Лена. — В местный вуз. На ювелира или учителя.
— На ювелира? — Борис посмотрел на неё, как на геолога, который опять нафантазировал залежь. — Зачем мне ювелир? Я буровик! Я буровые установки чувствую. А ювелир — это кольца там, серёжки… тьфу.
— А учитель? — спросил я.
— Учитель — это доска, дети, тетрадки, — Борис скривился. — Не, это не моё. Я привык, что работа понятная: трубы, раствор, вышка. А тут… детей учить. Я отучусь, а потом что? В школу пойду? Меня там ученики быстрее сожрут, чем я их чему-нибудь научу. Моя жена тогда точно скажет: «Ты бы лучше вышку починил, чем двойки в дневниках исправлять».
— Вот и не грусти, — подвела итог Лена. — Иди на вахту, работай, ешь что дают, не смотри на повариху. И буровую свою китайскую терпи. Она же работает?
— Работает, — нехотя признал Борис.
— И ржавеет?
— Ржавеет.
— И скрипит?
— Скрипит.
— Ну вот, — сказала Лена. — Значит, почти как родная. А повариха… может, она не виновата, что страшная. Может, у неё жизнь такая.
— А может, она вообще не повариха, — добавил я, входя в роль. — Может, это масон, переодетый. Чтобы буровиков морально разлагать. Чтобы вы не в столовую ходили, а на вышке работали.
Борис поднял голову. В его глазах зажёгся огонёк.
— А ведь могло быть, — сказал он. — Масоны, они такие. Внедряются везде. Я же говорил — без них не обошлось.
— Вот и считай, что ты на передовой борьбы с масонами, — сказал я. — Терпи. Может, их следующую повариху пришлют красивую.
— Или Надежда Петровна вернётся, — мечтательно сказал Борис. — Эх, была женщина…
— Борис, — строго сказала Лена. — Я сейчас звоню твоей жене.
— Не надо, — испугался Борис. — Я всё понял. Буду терпеть. И на повариху не смотреть. И китайскую вышку любить, как родную.
— Молодец, — сказала Лена. — А теперь иди в душ, от тебя за версту соляркой пахнет. И поужинаешь. Я салат сделала, не бурду.
Борис послушно поплёлся в душ. Я остался на кухне с Леной.
— Как думаешь, — спросил я, — переживёт он эту повариху?
— Переживёт, — сказала Лена. — Мужики вообще много чего переживают. Лишь бы жена не узнала, из-за чего грустят.
— А если узнает?
— Тогда, — Лена задумалась, — тогда он пойдёт учиться на учителя. И будет ходить в галстуке, а не в ватнике. Представляешь? Борис — учитель. С указкой.
— Он же указку с трубой перепутает, — сказал я. — Начнёт класс бурить.
— Может, и не перепутает, — сказала Лена. — Но я всё равно позвоню его жене. Пусть знает, что он там по поварихам скучает.
— Не надо, — попросил я. — Он и так грустный.
— Ладно, — сжалилась Лена. — Но если в следующий раз он опять будет ныть из-за поварихи, я позвоню.
Мы поужинали. Борис, отмытый и немного повеселевший, съел три тарелки салата, похвалил Лену, сказал, что «такая повариха, как ты, Ленка, на вахте золотого бы стоила, а эту крокодилицу — в шламовый амбар». Лена сделала вид, что не расслышала.
Потом Борис ушёл спать на диван, и через пять минут оттуда донёсся привычный могучий храп, под который, казалось, можно было бурить скважины любой сложности.
Я сидел на кухне, пил чай и думал. Борис грустит из-за поварихи, а не из-за китайской буровой. Для него важнее, на кого смотреть в столовой, чем на какой вышке работать. И в этом, наверное, есть глубокий смысл. Потому что вышка — это просто железо. А повариха — это часть жизни. Даже если она готовит бурду. Особенно если она готовит бурду, но красивая. А если она и готовит бурду, и страшная, то жизнь превращается в сплошную китайскую вышку: кривую, косую, скрипучую и ржавую. Но работать надо. И терпеть. И надеяться, что когда-нибудь Надежда Петровна вернётся. Или масоны, наконец, угомонятся.
Так-то.
P.S. Рассказ получился неоднозначным из-за высказанного отношения к женщине. Поэтому, в дальнейшем будет продолжение данной истории, которая исправит данное отношение.