— Витенька, ты только представь, эта... гм... женщина... — голос Ольги Ильиничны из кухни доносился отчетливо, пронзительно, как скрежет металла по стеклу. — Она же вчера умудрилась купить колбасу по триста рублей! Триста! Это же грабеж средь бела дня! А ведь можно было взять за сто пятьдесят, суповой набор, и сварить чудесный бульон...
Мирослава застыла в прихожей, сжимая в руке сумочку, в глубине которой, в потайном кармашке, покоился заветный конверт. О, этот конверт! Сто пятьдесят тысяч рублей! Премия за закрытую, казалось бы, безнадежную сделку по квартире в новостройке. Риелторский бог сжалился над ней, Мирой, которая в свои пятьдесят пять, с хвостиком, носилась по городу, как угорелая, показывая квартиры, выслушивая капризы клиентов и борясь с бюрократией. И вот — награда! Она летела домой, представляя, как они с Витей... Ну, может, не совсем с Витей... Как она, наконец-то, купит те самые сапоги, на которые засматривалась уже месяц, и путевку в санаторий, хотя бы на неделю, чтобы просто полежать и посмотреть в потолок, не думая о коммунальных платежах и о том, что Олесе скоро поступать...
Олеся. Дочь. Семнадцать лет. Вечный подросток с вечным "ма, дай денег" и "ты ничего не понимаешь". И Витя. Виктор. Муж. Человек-диван, человек-пульт, человек-вздох. Тридцать лет брака. Тридцать лет...
— Мам, ну что ты заладила про колбасу, — голос Вити был вялым, привычно-покорным. — Мира... она старается.
— Старается она! — Ольга Ильинична, кажется, даже фыркнула. — Видела я её старания! Вчера зашла — в раковине гора посуды, в углу пыль клочьями... А она сидит, в телефон уткнулась. Старается она! Для кого? Для себя, любимой! А ты, бедный, целыми днями на работе, спину гнешь...
Мирослава невольно улыбнулась. Сама про себя. Кривой, горькой улыбкой. Спину гнет? Витя работал... ну, скажем так, не перетруждаясь. В конторе, где платили немного, но зато и требовали еще меньше. Главной его обязанностью было вовремя приходить и уходить, а в промежутках — создавать видимость бурной деятельности. А вся финансовая нагрузка ложилась на Мирины плечи. И это в середине марта, когда цены, кажется, решили побить все рекорды, а зарплата Миры, привязанная к сделкам, была величиной крайне нестабильной.
— Мам, ну не начинай, — Витя, судя по звуку, отодвинул чашку. — Устал я. На работе завал.
— Завал! Вот я и говорю — ты один всё тащишь! — свекровь, похоже, вошла в раж. — А она? Риелтор... Слово-то какое собачье. Бегает, что-то вынюхивает... Разве это работа для приличной женщины? То ли дело — на заводе, у станка! А тут... Тьфу! И зарабатывает, небось, копейки. Только и знает, что транжирить!
Мирославе захотелось ворваться в кухню и потрясти конвертом перед носом Ольги Ильиничны. Вот они, "копейки"! Сто пятьдесят тысяч! А вы, дражайшая свекровь, когда в последний раз такую сумму в руках держали? И не на похороны, а на жизнь? Но она сдержалась. Что-то в тоне Вити, в его вялом сопротивлении насторожило её. Какое-то странное, несвойственное ему равнодушие.
— Ладно, мам, — Витя вздохнул. И в этом вздохе Мире послышалось... облегчение? Или решение? — Я вот думаю... Может, развестись мне с ней?
Мир вокруг Мирославы качнулся. Стена, на которую она опиралась, показалась зыбкой, как мираж. Развестись? Витя? Её Витя, который без неё не знал, где лежат его чистые носки и как включить стиральную машину? Который на любой вопрос отвечал "спроси у мамы" или "как скажешь, Мирочка"? Развестись?
— Развестись? — в голосе Ольги Ильиничны звякнули колокольчики радости. — Витенька, сынок, неужели ты додумался? Наконец-то! Я тебе это твержу уже лет десять! Как минимум! Она же тебе не пара, никогда парой не была! Не от мира сего, Мирослава эта... С самого начала было понятно, что добра от этого брака не ждать!
Мира почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Десять лет... Десять лет свекровь точила камень их брака своей тихой, ядовитой капелью. А она, Мира, терпела. Сцепив зубы, улыбалась, пекла пироги, которые Ольга Ильинична критиковала с видом ресторанного критика, выслушивала бесконечные поучения... Терпела ради Вити, ради Олеси, ради призрачного "семейного очага". И вот...
— Ну да, — Витя, кажется, осмелел. — А что? Толку от неё никакого. Зарабатывает мало. Дома бардак. С Олесей вечные скандалы... Устал я всё на себе тащить. Один я в этой семье работаю, один! А она только и знает, что деньги тратить! На себя, на свои шмотки... Ты видела её новые туфли? А мне пальто зимнее уже пятый год покупать не на что!
Мира невольно взглянула на свои ноги. На ней были старенькие, но удобные ботинки, купленные года три назад на распродаже. Туфли? Какие туфли? Она уже не помнила, когда в последний раз покупала себе обувь просто так, для души. Всё в дом, всё в семью, всё для Олеси... А Витино пальто... Да она сама ему предлагала купить новое прошлой осенью, так он же отказался! Сказал: "Старое еще хорошее, а деньги лучше отложим на институт для Леськи". И вот теперь... "Пятый год покупать не на что!"
— Вот-вот! — Ольга Ильинична, кажется, готова была пуститься в пляс прямо на кухне. — Эгоистка! Натуральная эгоистка! О сыне, о муже не думает, только о себе! Разводись, Витенька, разводись! И чем быстрее, тем лучше! Я тебе всегда говорила...
— Подожди, мам, — перебил её Витя. И его голос вдруг стал твердым, почти жестким. — Прямо сейчас разводиться... Не с руки.
— Почему это? — в голосе свекрови послышалось разочарование. — Что тянуть-то? Отрезал — и всё!
— Алименты, — коротко бросил Витя.
— Какие алименты? — не поняла Ольга Ильинична.
— На Олесю, — пояснил Витя. — Ей сейчас семнадцать. Если сейчас развестись — придется алименты платить. До восемнадцати лет. А это еще целый год! Зачем мне лишние расходы? Я и так на мели. А через год Олеське восемнадцать стукнет — и всё. Никаких алиментов. Тогда и разведемся. Спокойно, без лишних трат. А пока... Пусть живет. Кормит, стирает... Всё равно толку от неё больше нет.
Тишина, воцарившаяся на кухне, показалась Мире звенящей. Казалось, даже холодильник перестал гудеть. Мира стояла, не в силах пошевелиться. Слова мужа, такие простые, такие обыденные, вонзались в неё, как осколки льда. "Пусть живет. Кормит, стирает..." "Зачем мне лишние расходы?" "Через год..."
Он просчитал всё. До копейки. Как бухгалтер перед годовым отчетом. Не было никакой любви, не было тридцати лет совместной жизни, не было общих воспоминаний, радостей и горестей. Были только расходы и доходы. И она, Мира, попала в графу "расходы". Лишние. Неоправданные.
А свекровь... Ольга Ильинична молчала. Мира прямо-таки видела, как в её голове, похожей на счеты, щелкают костяшки. Прикидывает, выгодно или нет.
— Ну, что ж, — наконец произнесла свекровь, и в её голосе послышалось одобрение. — Резонно. Очень даже резонно. Год — это не так долго. Можно и потерпеть. Главное — цель ясна. Молодец, Витенька. Рассудительно поступил. А то я уж боялась, что ты сгоряча...
Мира медленно опустила руку с сумкой на пол. Заветный конверт с премией, который еще пять минут назад казался билетом в счастливую жизнь, вдруг стал неимоверно тяжелым. Сто пятьдесят тысяч рублей. "Мало зарабатывает". "Всё на себе тащу". "Лишние расходы".
Она вдруг вспомнила фильм "Москва слезам не верит". Помните момент, когда Катерина узнает, что Гоша — слесарь, и уходит от него? Нет, не то. Здесь было всё наоборот. Это она, Мира, была "директором завода", который тащил на себе всё хозяйство, а он... Он был Гошей. Только не обаятельным слесарем с золотыми руками, а унылым, расчетливым эгоистом, который тридцать лет притворялся любящим мужем.
"Потерпеть можно", — сказала свекровь. Потерпеть... Мира почувствовала, как внутри неё закипает что-то темное, горячее, похожее на лаву. Потерпеть? Тридцать лет она терпела! Терпела её упреки, её вмешательство в их жизнь, её вечное недовольство... Терпела Витину лень, его безразличие, его "спроси у мамы"... Ради чего? Ради этого момента? Ради того, чтобы услышать, как её, Миру, списывают в утиль, как старую, ненужную вещь, только потому, что она стала "лишним расходом"?
Она посмотрела на дверь кухни. Ей хотелось ворваться туда, швырнуть этот конверт в лицо Вите, прокричать ему всё, что накопилось за эти годы... "Вот тебе твои копейки! На пальто! На алименты! На всё!" И уйти. Громко хлопнув дверью.
Но она не сделала этого. Что-то остановило её. Тот самый "бытовой реализм", о котором она так любила читать в журналах. Жизненная мудрость, сдобренная изрядной порцией скепсиса.
Ворваться? Устроить скандал? И что дальше? Витя, конечно, испугается. Начнет мямлить, извиняться... Ольга Ильинична подожмет губы и скажет: "Вот видите, я же говорила!". И всё останется по-прежнему. Ну, почти по-прежнему. Просто Витя будет знать, что Мира знает. И будет еще хитрее. Еще расчетливее. А она... Она снова будет терпеть. Год. До Олесиных восемнадцати. Чтобы не платить алименты. Чтобы сэкономить "лишние расходы".
Нет. Это было бы слишком просто. Слишком... банально. Киношно. А жизнь — она не кино. В жизни хэппи-энды случаются редко. В жизни чаще всего побеждает тот, у кого крепче нервы и... больше денег.
Мира снова нащупала конверт в сумке. СТО ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ. Это были ЕЁ деньги. ЕЁ премия. За ЕЁ бессонные ночи, за ЕЁ мозоли, за ЕЁ умение находить общий язык с самыми сложными клиентами. И теперь эти деньги...
Она вдруг улыбнулась. По-настоящему. Не кривой, горькой улыбкой, а той самой, с которой она закрывала самые сложные сделки. Улыбкой победителя. Улыбкой человека, который вдруг понял, что карты, сданные ему жизнью, не так уж и плохи. Главное — правильно ими сыграть.
— Пусть живет. Кормит, стирает... — прошептала она, повторяя слова мужа. — Хорошо, Витенька. Буду кормить. Буду стирать. Весь этот год. Пока Олеське не исполнится восемнадцать. Пока ты будешь копить на своё пальто и радоваться сэкономленным на алиментах копейкам.
Она осторожно, чтобы не издать ни звука, подняла сумку с пола. Повернулась и тихонько вышла из квартиры. Спустилась на один этаж, села на подоконник. Из окна пахло весной. Слякотной, грязной, мартовской весной, но всё же весной. Где-то вдалеке кричали коты, во дворе галдели дети. Обычная, будничная жизнь.
Мира достала телефон. Набрала номер подруги, Ленки, с которой они не виделись уже полгода.
— Привет, Лен, — сказала она, и её голос звучал на удивление спокойно и уверенно. — Не поверишь... Случайно подслушала разговор Вити со свекровью.
— И что? Опять колбасу за триста рублей обсуждали? — Ленка, как всегда, была в курсе всех семейных драм Миры.
— Хуже, — Мира усмехнулась. — Витя решил со мной развестись. Через год. Чтобы на Олесю алименты не платить. А пока... "Пусть живет. Кормит, стирает..."
В трубке воцарилась тишина. Наверное, Ленка переваривала информацию. Ленка, в отличие от Миры, была женщиной решительной, три раза замужем, и к семейным драмам относилась философски.
— Обалдеть... — наконец выдохнула она. — Витя? Наш Витя? Тот самый, который без твоего разрешения чихнуть боится? Развестись? Да он же пропадет без тебя через неделю! Зарастет грязью, умрет с голоду...
— Ну, через год-то, может, и не умрет, — заметила Мира. — У него же будет целое состояние, сэкономленное на алиментах. И, возможно, даже новое пальто.
— Слушай, Мир, — голос Ленки стал серьезным. — Это, конечно, подлость редкая. Расчетливая такая, мерзкая подлость. Но... Ты-то что думаешь делать? Ворвалась? Устроила скандал? Швырнула в него кастрюлей?
— Нет, — Мира посмотрела на конверт с премией. — Я... Я ушла. Тихонько. Пока они там на кухне моё будущее планировали. Села вот на подоконник в подъезде... И думаю.
— И о чем же ты думаешь, дорогая моя? О том, как прожить этот год так, чтобы он... эээ... не сильно на тебе сэкономил?
— Не совсем, — Мира улыбнулась. — Я думаю о том, что у меня в сумке лежит сто пятьдесят тысяч рублей. Премия. За квартиру. Витя про них не знает. И Ольга Ильинична тоже.
— Сто пятьдесят тысяч! — в голосе Ленки послышалось уважение. — Ого! Вот это поворот! И что ты с ними делать собираешься? На сапоги и санаторий?
— Ну, сапоги — это, конечно, хорошо, — протянула Мира. — И санаторий... Но я вот что подумала... Раз уж Витя решил сэкономить на мне, то почему бы и мне не... эээ... оптимизировать расходы? Весь этот год. До Олесиных восемнадцати.
— Оптимизировать расходы? — Ленка, кажется, не поняла.
— Именно, — Мира заговорщически подмигнула отражению в стекле. — Буду кормить. Буду стирать. Всё, как он хотел. Но с одним маленьким нюансом.
Этот нюанс Витя и представить себе не мог — что задумала жена, держа в руках конверт со своей законной премией.
Конец 1 части. Вступайте в наш клуб и читайте продолжение по ссылке: ЧАСТЬ 2 ➜