Сказка размышление:
Я шла от психоаналитика.
В голове было странное состояние — будто все мысли вынули, перебрали, а потом сложили обратно, но не так, как было, а чуть иначе. Свободнее, что ли. И я решила идти через Центральный парк. Не спешить. Смотреть.
Снег уже был не зимний. Мартовский, рыхлый, с блеском. Днём он подтаивал, к вечеру схватывался тонкой корочкой, и следы получались чёткими, как оттиски на воске. Я смотрела под ноги и думала о том, что мы все — как эти следы. Идём, оставляем себя, спорим, кто главнее, кто глубже, чей путь правильнее. А потом приходит весна — и всё смешивается в одну лужицу, в которой отражается небо.
Я остановилась у скамейки и стала слушать.
Следы говорили. Они всегда говорят, если уметь слушать.
Спор следов
— Я — главный! — пробасил глубокий след от мужского ботинка. Чёткий, уверенный, с хорошим протектором. — Я знаю, куда иду. Мой человек — бизнесмен, у него важные встречи. Он не шатается без дела, он достигает целей.
— Ах, цели-цели, — перебил его изящный след от женских сапожек. Сапожки были на тонком каблучке, и след получался красивым — носок чуть развёрнут, пятка вдавилась аккуратно, будто танцевала. — А ты видел, как я прошла? Я прошла красиво. Я несу в себе эстетику. В жизни главное — оставлять после себя не просто ямки, а искусство.
— Красота без скорости ничего не стоит! — выкрикнул смазанный, торопливый след, где пятка вдавилась глубоко, а носок едва коснулся, будто человек бежал. — Я — след того, кто успевает! Кто живёт в полную силу! Кто не тратит время на пустяки!
— А вы все скучные, — вдруг раздалось откуда-то сбоку.
Я посмотрела и улыбнулась.
Это были собачьи следы.
Их было много. Они не шли по прямой, как все эти важные люди. Они петляли, кружились, набегали на человеческие следы, отскакивали в сторону, возвращались, снова кружились. Собачьи следы были балдёжные. В них чувствовалась такая радость, такая свобода, что я сама заулыбалась, глядя на них.
— Вы все думаете, что главное — это куда-то прийти! — весело пролаяли собачьи следы. — А главное — это сам процесс! Вот я бежала, потому что бежится! Я нюхала воздух, потому что он вкусный! Я наступала на ваши следы, потому что мне интересно, кто здесь был! Вы работаете, а я живу!
Я представила эту собаку. Наверное, рыжая, с лохматыми ушами и языком набок. Она бежала по парку и оставляла за собой эту весёлую, путаную, счастливую вязь. И мне стало немного легче на душе.
А потом я увидела их.
Впереди, по аллее, шли двое — парень и девушка. Они не торопились. Шли медленно, иногда останавливались, смотрели в одну сторону, потом снова шли. Я смотрела на их следы и не могла отвести глаз.
У парня были кроссовки Balenciaga. Большие, массивные, с огромным рельефным протектором. Следы, которые они оставляли, были не просто следами — это были рисунки. Каждый отпечаток как тайный знак, как ксилография, как будто по снегу прошёл великан из доброй сказки. Красивые, уверенные, глубокие.
Рядом — следы девушки. Маленькие, лёгкие, они ступали аккуратно, но не робко. Они как будто танцевали между следами парня. Иногда наступали в них, иногда шли рядом, иногда чуть впереди, иногда чуть сзади.
Их следы не спорили. Они переплетались. Они были вместе.
Я смотрела и думала: вот они идут и даже не знают, что кто-то видит в их следах целую историю. Историю о том, как можно быть рядом. Как можно не соревноваться, а просто идти вместе, оставляя рисунок на снегу.
На ветке зашумели голуби. Их было много, они сидели на старом клёне и что-то обсуждали — наверное, весну. Потом несколько вспорхнули и опустились на снег.
Их лапки оставили тонкие, изящные следы — маленькие крестики, звёздочки, похожие на чьи-то послания. Голубиные следы были короткими, быстрыми, они тут же взлетали, и на снегу оставался взмах крыльев — бороздка, будто кто-то провёл пальцем.
Голуби ходили по снегу важно, вышагивали, оставляя свои иероглифы. Потом снова взлетали. И птицы в ветвях пели — звонко, радостно, восхваляя весну. Их песни смешивались со скрипом снега под ногами прохожих, и весь парк звучал как один большой оркестр.
Вчера я видела кое-что совсем другое.
Мы ехали с родителями, и я смотрела в окно. На тротуаре, возле скамейки, стояла маленькая девочка. Ей было годика полтора, не больше. Она была в розовом пуховичке, похожем на облачко, и в таких смешных ботиночках, которые были как у гномочки.
Девочка топталась на одном месте, пытаясь поймать голубя, который сидел рядом и даже не боялся её. Она делала шажок — и падала. Потом вставала, делала ещё шажок — и снова падала.
Её следы были крошечными. Не следы даже, а ямочки-нажимочки, будто кто-то тыкал пальцем в снег. Снег под ней почти не прогибался — такая она была лёгкая, пушинка.
И я смотрела и думала о том, как это устроено. Сначала ножки маленькие, несмелые. Они едва касаются земли, спрашивают разрешения. Потом они растут. Крепнут. Шаг становится твёрже. И вот уже человек оставляет следы, которые спорят с другими следами, доказывают, кто главнее.
А потом ноги слабеют. Или человек уходит. И следы исчезают.
Я думала о своём любимом, которого больше нет. О том, что он не ходит по этой земле. Не оставляет следов. А я хожу и иногда ловлю себя на мысли, что смотрю на снег и ищу его отпечатки, хотя знаю — их нет. И не будет.
А сегодня утром я выкидывала мусор.
Подошла к бакам, — и оттуда, изнутри, кто-то вылез. Быстро так, юркнула в снег и замерла на секунду.
Крыса.
Серая, с блестящей спинкой и длинным хвостом. Она посмотрела на меня чёрными бусинками глаз, будто хотела что-то сказать, а потом метнулась к забору и исчезла в щели.
На снегу остались её следы.
Они были совсем не похожи на человеческие. Маленькие, частые, цепочка из точек — передние лапки рядом, задние чуть впереди, будто она прыгала. Следы вели от мусорного бака к забору, и я смотрела на них и думала.
Крыса. Её никто не замечает. Её не считают красивой. Она живёт там, где люди оставляют объедки, прячется, выживает. Но она тоже оставляет следы. Она тоже часть этой земли. Она тоже дышит, боится, хочет жить.
И когда придёт весна, её следы растают вместе со всеми. Станут водой. Потом паром. Потом облаком.
Никто не узнает, что это был крысиный след. Или человеческий. Или собачий. Или голубиный.
Все станут просто водой.
Я села на скамейку в парке и смотрела, как солнце клонится к закату. Тени стали длинными, снег порозовел. Трамвай за забором парка прошёл, звякнув на повороте, и этот звук смешался с птичьими голосами.
И я подумала.
Мы все думаем, что мы первые. Что наш путь — уникальный. Что наши страдания — самые настоящие, а у других так, ерунда. Мы спорим, доказываем, стараемся оставить след поглубже, чтобы никто не посмел его стереть.
Но этот путь до нас уже проходили. Тысячи людей. Они так же спорили. Так же любили. Так же теряли кого-то. Так же думали, что их след — самый важный. А потом их следы растаяли. И стали водой. И поднялись в небо. И снова выпали снегом. И кто-то новый идёт по этому снегу и думает, что он — первый.
И в этом круге нет ни первых, ни последних. Есть только те, кто идёт сейчас. И те, кто уже ушёл в пар. И те, кто только учится топать своими маленькими ножками, падая и вставая.
Я подумала о том, что, наверное, мы всё-таки важны. Не потому, что наши следы глубже или красивее. А потому, что мы здесь. Потому что мы топчем эту землю. Оставляем себя на ней. А потом испаряемся. И земля нас помнит. Не как отдельных следов, а как всю историю целиком. Как большой, сложный, переплетённый рисунок, который был здесь однажды весной.
Я встала со скамейки и пошла домой.
Мои следы остались позади. Я не оглядывалась. Я знала, что они растают. Что станут лужицей. Что из лужицы поднимутся в небо.
А может быть, когда-нибудь я стану облаком и посмотрю вниз. И увижу там другую девочку, которая идёт от своего психоаналитика через Центральный парк и смотрит на следы. И я ей прошепчу что-нибудь. Может быть, то, что я поняла сегодня.
Что мы все — вода.
И это не грустно. Это волшебно.
Потому что вода возвращается. И кружится. И снова становится снегом. И кто-то новый оставляет на ней свои следы — маленькие, большие, собачьи, голубиные, крысиные, красивые, как от Balenciaga, или робкие, как у полуторагодовалой девочки.
И все они — часть одного большого танца.
Того самого, который называется жизнь.