В советской истории было по меньшей мере три попытки переименовать Москву. Две из них отклонил сам Сталин. А после его смерти имя вождя продолжало работать на сохранение исторического названия — именно память о генералиссимусе не позволила дать столице другое имя.
Ильич умер. Пусть им станет столица
Первая идея переименовать Москву возникла спустя три года после смерти Ленина, в феврале 1927 года. Свыше двухсот советских чиновников-аппаратчиков направили председателю ВЦИК Михаилу Калинину ходатайство — назвать столицу Ильичом. В обосновании они писали: именно Ленин основал свободную Русь.
Опыт переименования крупных городов у советской власти уже был. Северная столица Петроград стала Ленинградом через пять дней после смерти «основателя свободной Руси». Но в 1927-м решили, что двух городов имени Ленина в Советском Союзе — перебор. Обращение административных работников положили под сукно.
Генеральный секретарь ЦК РКП(б) Иосиф Сталин уже тогда обладал фактически неограниченной властью. В вопросах переименования городов его слово было решающим.
Сталинодар: вождь не принял «дар»
Вторая попытка случилась через одиннадцать лет. На этот раз столицу предлагали назвать Сталинодаром. С инициативой выступил нарком внутренних дел Николай Ежов, ссылавшийся на «мнение трудящихся».
К 1938 году кресло под «кровавым карликом» зашаталось. Сталин намеревался вскоре убрать его, и Ежов, очевидно, использовал любые способы для самосохранения. Во всяком случае, ряд историков именно так истолковывают поступок наркома НКВД, чья деятельность была далека от топонимики.
Подчиненные Ежова подготовили проект представления о переименовании Москвы в Сталинодар и направили документ в Политбюро и Президиум Верховного Совета. К записке нарком приложил обращения трудящихся — одно даже в стихах. Ветеран партии Е. Ф. Чумакова в своих виршах писала о счастье, которое «Сталин дал в нам в дар». Такая безграничная радость рифмовалась с единственно верным названием столицы — словом «Сталинодар».
Всесоюзный староста Михаил Калинин кратко проинформировал Президиум Верховного Совета: Сталин категорически возражает против переименования Москвы. Попытка Ежова подольститься к Хозяину не удалась. Наркома в том же году сняли, потом арестовали, а в 1940-м расстреляли.
После Победы и после смерти: последние попытки
Утверждают, что было еще две попытки переименования столицы, связанные с именем Сталина. Первая — после окончания Великой Отечественной войны, победу в которой народные массы связывали с гением «великого полководца» и генералиссимуса. Вторая — после его смерти.
После Победы Сталин снова отклонил идею назвать столицу своим именем. По-видимому, этот проект тогда даже не оформляли официально — неизвестно, от кого исходило предложение и в каком виде оно поступало вождю.
Иначе обстояло дело после кончины Сталина. Верноподданнические настроения в первые месяцы были очень сильны и в народе, и в чиновничьем аппарате. Организации, учреждения и предприятия слали в Москву многочисленные обращения об увековечении имени вождя. Поначалу всерьез рассматривались даже проекты о переименовании Союза Советских Социалистических Республик в Союз Советских Сталинских Республик, а Грузинскую ССР хотели назвать Сталинской.
Но политическая конъюнктура быстро переменилась. Наступали времена развенчания культа личности. Вместо возвеличивания вождя пришла новая идеологическая установка: по всей стране начался обратный процесс. У городов, улиц, площадей, учреждений и предприятий отбирали названия, связанные с генералиссимусом, повсеместно сносили памятники. А XX съезд партии, где Хрущев озвучил свой разгромный доклад, ускорил десталинизацию.
История московских переименований — это не просто споры о названиях. Это зеркало эпохи. В 1920-е имя Ленина казалось бесспорным символом. В 1930-е Ежов пытался спасти себя, предлагая назвать Москву в честь вождя, но Сталин, парадоксальным образом, отказывался от прижизненного культа. А после его смерти имя генсека сначала вознесли до небес, а затем поспешно низвергли. Москва же осталась Москвой — храня в своем имени память о тысячелетней истории, которая оказалась сильнее политической конъюнктуры.