Красавице многое прощают — так же, как и умнице. А когда красота и ум соединяются в одном человеке, когда к этому добавляется аристократическое происхождение, но при этом в характере отсутствует снобизм и холодная надменность, очень трудно не подпасть под обаяние такой барышни, даже если в её биографии встречается что-то колючее. В данном случае речь идёт не о каких-то абстрактных рассуждениях, а о вполне конкретной героине — советско-британской журналистке Марии Ильиничне Слоним. Поводом же для моего знакомства со Слоним стало чтение её недавно вышедших воспоминаний под названием «Несерьёзный мемуар», опубликованных эмигрантским издательством Vidim Books из Чехии в ноябре 2025 года.
Я начал разговор об этой книге именно с внешности Слоним не случайно. Сужу по собственному опыту — и подозреваю, что в этом я далеко не одинок. В подростковом возрасте на меня сильное впечатление произвели фотографии ведущих российских и украинских политиков в молодости: статных красавцев Ельцина, Зюганова, Ющенко и озорного, моложавого Жириновского с бакенбардами. На этих фотографиях те самые неприятные, изуродованные возрастом старики из телевизора внезапно превращались из застывших в телевизоре истуканов в живых людей с собственным прошлым. После того как я увидел эти снимки, все эти политики — тогда уже пожилые люди — стали казаться мне гораздо интереснее, а их образ в моей голове приобрёл объём и глубину. С тех пор у меня появилась привычка: если я читаю какого-то автора, я почти всегда стараюсь найти его фотографии в молодости. Это сразу делает чтение более живым и осязаемым. Есть и другой приём: когда читаешь о событиях столетней давности или ещё более ранних, полезно посмотреть живопись той эпохи. Картины нередко передают атмосферу времени куда лучше, чем чёрно-белые фотографии, и благодаря этому давно ушедшая эпоха начинает восприниматься гораздо более живой и близкой.
Поэтому разговор о Марии Слоним вполне естественно начать именно с её фотографий. Перед нами безусловная красавица. Но давайте добавим к этому несколько штрихов из её биографии.
До знакомства с её мемуарами я знал о Слоним довольно немного. Мне было известно, что она — внучка сталинского народного комиссара иностранных дел Максима Литвинова и его венгеро-еврейско-английской супруги Айви. Я знал также, что Маша с юных лет симпатизировала диссидентскому движению — а её юность пришлась на яркие и бурные шестидесятые годы. Позднее она покинула СССР и переехала в Англию, где многие годы работала журналисткой на западных голосах. После распада Советского Союза она, кажется, вновь вернулась в Россию. Её имя я встречал на сайте «Грани.ру», когда ещё читал этот ныне, насколько я понимаю, запрещённый ныне в России и когда-то довольно известный демшизовый ресурс. Некогда это было мое любимое чтиво.
Меня всегда особенно привлекал период 1950-х и 1960-х годов. Я одинаково люблю читать и о советской жизни той эпохи, и о жизни Европы и других стран Запада. Девочка из семьи красной аристократии, выросшая в пределах Садового кольца, безусловно прожила эти годы очень насыщенно — и ей, очевидно, есть что рассказать. Кроме того, 1970-е и 1980-е годы она провела в Лондоне. А я хорошо знаю, насколько мало существует на русском языке мемуаров об Англии той эпохи.
Именно поэтому я всё-таки купил её книгу у наших либералов в Idiot Books в Кенсингтоне. Однако честно признаюсь: я был почти уверен, что она будет долго лежать на полке и ждать своего часа. Мне казалось, что Маша Слоним — это очередная русофобская гарпия из семьи старых большевиков, которая на фоне последних политических событий неизбежно разразится очередной порцией желчи в нашего бедного отечества и её титульной нации. Подобные книги я читаю только под настроение. Читать нечто подобное утром в будний день по дороге на работу — сомнительное удовольствие, даже если половина текста может оказаться познавательной.
Но однажды вечером я всё-таки открыл эту книгу. И довольно быстро обнаружил, что Маша Слоним — чрезвычайно увлекательный рассказчик. К тому же на первых страницах никакой оголтелой русофобии там не обнаружилось. В итоге я взял книгу с собой в метро — и буквально за несколько дней прочитал все четыреста с лишним страниц.
Передо мной возник образ чуткой и наблюдательной «советской принцессы», прожившей долгую, интересную и во многом счастливую жизнь. Человека, для которого важнее красота и любовь, чем мелочные счёты и злоба, и который вполне осознаёт, что судьба во многом была к ней благосклонна. Фразу “мне везло” Маша не раз повторяет за книгу.
Меня сразу подкупило то, что Слоним совершенно не пыталась скрывать своё привилегированное положение. Ну, знаете, это из той же серии, когда Билла Гейтса или Ричарда Брэнсона любят представлять как парней из обычного среднего класса, которые будто бы всего добились сами, начиная буквально с работы в гараже. Или как в недавнем эпизоде Виктория Бекхэм пыталась подать себя как девочку из рабочей семьи. Тогда муж прямо спросил её: на какой машине тебя возили в школу? После нескольких попыток уйти от ответа она всё-таки призналась: «На “Роллс-Ройсе”». И сразу после этого поспешила сменить тему разговора.
Маша Слоним прямо пишет: «Бабушка пыталась скрыть от нас, что мы принадлежим к элите». Или: «Моими любимыми магазинами были Елисеевский, “Армения” и “Диета”». Она вспоминает, что в их доме была домработница. Которая стучала на них КГБ, но это уже другая тема. Рассказывает, что семья жила в огромной шестикомнатной квартире в Доме правительства — ныне более известном как Дом на набережной. С раннего детства она разговаривала с бабушкой исключительно по-английски.
Слоним совершенно спокойно описывает, как она постоянно проводила время в ресторанах и кафе в центре Москвы вместе с представителями московского шестидесятничества. Когда на первом курсе она забеременела после романтического приключения с однокурсником на немецком кладбище в Лефортове, родители таки нашли ей её такому же молодому мужу-оболтусу небольшую квартиру на Бутырском Валу.
Среди её друзей и знакомых фигурируют самые разные люди — яркая и космополитическая публика. Тут и представитель семей белоэмигрантских возвращенцев Никита Кривошеин, и молодой талантливый лингвист Андрей Зализняк, который, как оказалось, учился в Сорбонне в 1956–1957 годах — его туда направило родное отечество. Тут и многочисленные западные журналисты и дипломаты, с которыми Слоним легко находила общий язык благодаря своему английскому и британскому происхождению бабушки.
Читать о этом небольшом богемном мире было чрезвычайно интересно. Всё происходило в знакомых московских декорациях, а Слоним пишет о той эпохе очень живо, словно всё это происходит прямо сейчас. Между тем описываемые события происходили более шестидесяти лет назад — а для многих из нас та эпоха из-за стилистики позднесоветской культуры часто кажется серой и безжизненной, хотя на самом деле она была куда более разнообразной.
Я и сам спустя пятьдесят лет жил в Москве и вращался в похожей космополитической среде среди иностранцев, в том числе западных журналистов. Мой дедушка не был сталинским министром, поэтому и окружение у меня было гораздо скромнее. Ко мне, в отличие от Слоним, никто не отправлял голливудских поп-звёзд, чтобы я их развлекал. А ведь Слоним, например, в своё время познакомили с молодой Голди Хоун, которая готовилась к роли русской балерины в фильме «The Girl From Petrovka». Сам фильм, правда, пришлось снимать в Белграде, советские власти отказались сотрудничать с Голливудом. Короче, в целом я прекрасно понимаю этот тип жизни — космополитическая среда действительно затягивает.
Слоним хочется отдельно похвалить за внимание к деталям. Именно такие мелочи часто и делают мемуары по-настоящему живыми.
Например, она рассказывает, что ещё в 1946 году, при живом Сталине, её опальный дед Максим Литвинов довольно резко сказал американскому журналисту в интервью, что Западу не следует уступать Советскому Союзу и не следует верить Сталину, потому что тот будет воспринимать уступки как проявление слабости. Интервью было опубликовано лишь в 1951 году — после смерти Литвинова, ибо сказанное оным было до такой степени радикально, что американское СМИ не хотело проблем ни себе, ни Литвинову.
Или другой штрих: уже в 1960 году её отец, московский скульптор Илья Слоним, гордился тем, что остаётся беспартийным, и даже шутил, что его собака регулярно справляет нужду возле здания Центрального комитета партии на Старой площади. А ведь жена Слонима была дочкой одного из самых видных большевиков!
Есть и ещё более поразительный эпизод. В конце 1920-х годов Максим Литвинов всерьёз пытался договориться с одним британским лейбористским депутатом Вильямом Веджвуд-Бенном, висконтом Стансгейтским о том, чтобы тот взял его дочь-подростка в свою семью и воспитал её в Англии (в семье дворянина ха-ха!) — чтобы она выросла и осталась жить в Британии, а не в Советском Союзе.
Это всего лишь две страницы мемуаров Марии Слоним — но по сути они звучат как приговор системе. Что это за элита, которая не хочет, чтобы её собственные дети росли в той стране, которую она сама строит? Стыд и срам! Так ведут себя проходимцы, да и если честно, то cын еврейского лавочника Меер Валлах (настоящее имя Максима Литвинова), даже несмотря на свою головокружительную карьеру, таковым и являлся. Претензий к Слоним здесь никаких, она уже родилась в таких условиях.
При этом сама Слоним нигде не жалуется на жизнь и никого не поливает грязью. Но её отношение к Советскому Союзу вполне понятно. Будучи прекрасно осведомлённой о том, как живут люди её круга на Западе, она ясно видела контраст между своим бытом и образом жизни западной богемы и буржуа. Для советской принцессы в 1960-е годы двухкомнатная квартира на Бутырском Валу была роскошью и настоящим подарком судьбы. Между тем средний американец чуть за двадцать в ту эпоху уже вполне мог позволить себе коттеджный дом и хороший американский автомобиль. А если бы он жил в Нью-Йорке и принадлежал к элитной или богемной среде, то без особого труда мог бы летать в Европу столько раз, сколько ему захочется.
Другая любопытная деталь — поразительная лёгкость, с которой бабушка Маши, её мать и она сама в 1970-е годы переселились в Англию. Там они без особых трудностей обзавелись недвижимостью в Хампстеде — том самом районе, где Айви и Максим Литвиновы жили ещё в начале века. Точно так же без особых препятствий множество их знакомых из СССР умудрялись приезжать к ним в гости. Что бы они ни говорили о своих идейных и эстетических претензиях к Советскому Союзу, у меня остаётся ощущение, что дело во многом было в уровне привилегий, которых, как им казалось, им всё-таки недодали. Иначе трудно объяснить парадокс: у людей, принадлежавших к советскому высшему слою, фактически было всё, что только мог дать советский строй, — однако они всё равно не могли удержаться от того, чтобы отвернуться от собственной страны и от СВОЕГО, в буквальном смысле своего режима, который когда-то установили их же дедушки и бабушки. С другой стороны, скажу, возможно, парадоксальную вещь: лёгкую жизнь Мария Ильинична и её семья, в каком-то смысле, заслужили. Они ведь по сути представляли собой придворный круг красной России. Почему же представители такого «двора» не должны были пользоваться особыми привилегиями? Моя главная претензия — да и, пожалуй, главная претензия простого народа к диссидентской среде — заключалась не в том, что эти люди жили хорошо, а в том, что у них практически полностью отсутствовало чувство лояльности.
Маша Слоним прямо пишет: ей хотелось жить в нормальной стране, где можно свободно выезжать за границу и затем возвращаться обратно, где доступны джинсы Levi’s и жевательная резинка Wrigley. Казалось бы, так ли трудно было обеспечить подобные вещи? Читаешь, например, как Андрей Зализняк — без преувеличения гений — долгие годы вспоминал свою стажировку в Париже. Неужели было так сложно пускать своих граждан за границу — ведь югославы, чехи, поляки спокойно выпускали и продолжали существовать в режиме социализма.
До 1917 года русские средние классы, интеллектуалы и тем более представители элиты не испытывали такого почти благоговейного пиетета перед заграницей — у них была вполне развитая культурная и городская среда у себя дома. В этом смысле куда органичнее выглядел бы более мягкий советский режим, допускавший свободную жизнь за границей и напоминавший атмосферу тех самых «ревущих двадцатых»: джаз, нэпманы, поездки в Европу. Но тогда неизбежно возникает вопрос: стоила ли вся игра свеч? Ведь до социального эксперимента на этих землях уже существовал вполне развитый капитализм с космополитическим европейским управлением. Разве дочь еврейского купца плохо жила в Российской империи? Разве её отец не мог владеть газетами, заводами и пароходами? Или рабочий жил хуже? Или кавказский дворянин? Или обычный крестьянин? Вовсе нет. Национальным меньшинствам материально зачастую жилось даже лучше, а их элиты были вполне интегрированы во власть.
О каких-то вещах Маша, вероятно, предпочла умолчать. С другой стороны, трудно ожидать от автора мемуаров, что он будет откровенно рассказывать о возможных контактах с «товарищем майором».
Диссидентствующая в 1960-е и 1970-е годы Слоним была причастна к изданию и распространению «Хроники текущих событий» — известного диссидентского бюллетеня, направленного против советской системы. С учётом её происхождения, круга общения и международных связей трудно поверить, что подобная деятельность обходилась совсем без интереса и участия со стороны западных спецслужб — американских или британских. Впрочем, в мемуарах подобные сюжеты, разумеется, не обсуждаются. Тем, кому хочется взглянуть на ту эпоху более откровенно и в иной художественной оптике, можно посоветовать роман Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?», хотя это, конечно, уже не мемуар, а литературная интерпретация.
Есть у Слоним и другая любопытная история, где, как кажется, тоже не обошлось без участия различных «товарищей майоров». Она рассказывает о том, как в Лондоне брала интервью у двух советских военнопленных из Афганистана, решивших остаться на Западе. Помимо прочего, в этом эпизоде она довольно тонко показывает, что вовсе не была слепа и глуха к различиям внутри советского общества. Один из этих молодых людей был украинцем, другой — русским с юга России, причём достаточно образованным человеком, который даже читал по-украински. Украинец, по её словам, был раздражительным, грубым и постоянно поносил своего товарища, называя его «москалём», тогда как второй старался сосуществовать с ним более мирно.
Слоним описывает и странный эпизод: однажды после ужина в лондонском ресторане русской кухни под названием «Балалайка» оба молодых человека вернулись в крайне необычном состоянии, совсем не похожем на обычное опьянение. По её предположению, их могли угостить чем-то вроде ЛСД — возможно, советские разведчики, пытавшиеся склонить их к возвращению на родину. Как бы то ни было, спустя некоторое время оба действительно уехали обратно. Судьба русского, по её словам, сложилась относительно благополучно, тогда как украинец впоследствии исчез из поля зрения и, по всей видимости, пропал.
В книге много места уделено личной жизни.
Мне понравилось, что о всех своих мужчинах она пишет уважительно. Даже расставаясь с ними, она старалась помогать им. Например, после расставания со своим первым мужем она познакомила его с американской журналисткой — и в итоге тот переехал в США.
Другой её любовью шестидесятых был Андрей Зализняк. От него она даже забеременела, но по его просьбе сделала аборт, чтобы не разрушать чужую семью — и в книге вспоминает об этом без злобы, а с любовью и ностальгией.
В дальнейшем ей пришлось пережить смерть двух мужей: британского аристократа, умершего в годы перестройки, и молодого актёра Сергея Шкаликова, который был младше её на семнадцать лет и умер в 1998 году.
Возвращаясь к деталям — некоторые из них, если вдуматься, просто поразительны. Так, Маша вспоминает, что её бабушка Айви на шестом, если не на седьмом десятке лет спокойно ходила по дому… голой… даже в присутствии мужа своей дочери. Невольно возникает вопрос: а что же происходило в 1910-е и 1920-е годы, когда Айви и Максим Литвиновы были ещё молоды?
Есть и другая, весьма пикантная деталь. Другом мужа-аристократа Маши был ещё один британский аристократ-эксцентрик — Александр Тинн, герцог Батский. И этот господин, находясь уже на седьмом десятке, имел несколько десятков любовниц. Некоторые из них, по словам Слоним, буквально дрались у неё на глазах за право провести с ним ночь, что, судя по всему, доставляло лорду немалое удовольствие. И, как ни удивительно, этот герцог, разумеется, состоял в Либерально-демократической партии. Так и тянет теперь поискать какие-нибудь его выступления о морали или семейных ценностях.
Работая на радио Би-би-си в Лондоне в 1970-е и 1980-е годы, Слоним лишь вскользь упоминает о неприязни, с которой представители первой и второй волн русской эмиграции относились к эмигрантам третьей волны, — правда, не называя вещи своими именами. Между тем понять эту реакцию совсем несложно: какого белого эмигранта, изгнанного большевиками, не будет раздражать, что на статус жертвы коммунизма начинают претендовать прямые потомки тех самых людей, которые когда-то ограбили его дом, разрушили его семью и отняли у него страну. Впрочем, мемуары Слоним всё же не об этом.
О нынешней войне Слоним пишет совсем немного. Она лишь отмечает, что осуждает её, так же как осуждает присоединение Крыма к России, однако при этом воздерживается от привычных для подобной среды рассуждений о «не том народе» и прочих обобщений. В каком-то смысле её позицию можно понять. Во-первых, действует фактор среды — космополитичной интеллигентской тусовки, в которой она жила десятилетиями. Во-вторых, сама она по происхождению ни русская, ни украинка, и для неё этот конфликт не является личной, экзистенциальной трагедией. Пока война напрямую не затрагивает привычный образ жизни её круга — примерно так же, как война в Ираке почти не ощущалась внутри самих Соединённых Штатов, — довольно легко сохранять моральную дистанцию, сочувствовать слабым и рассуждать с позиции абстрактного гуманизма.
При этом Слоним пишет, что ей сегодня жаль палестинцев, и в её системе координат это выглядит вполне последовательной и даже благородной позицией. Да и в целом для космополитического человека её поколения неприятие войны между двумя государствами, которые большую часть её жизни существовали как одно целое, выглядит вполне естественным.
Любопытно и другое наблюдение, которое она приводит в книге. В какой-то момент ей пришлось столкнуться с тем, что её собственные интернационалистские убеждения дали сбой на бытовом уровне. В 1990-е годы её приёмный сын Семён начал регулярно приходить из школы в Москве с синяками после конфликтов с ребятами с Северного Кавказа. Факт оставался фактом: это были именно выходцы из тех регионов, причём дети довольно обеспеченных родителей. В итоге семье пришлось перевести сына в другую школу.
В целом же меня приятно поразила откровенность Маши. Не столько даже отсутствием предубеждений, сколько готовностью смотреть на жизнь такой, какая она есть, не подгоняя её под обязательные политкорректные формулы и не впадая в злобу или русофобию. Она, например, прямо пишет, что ей жаль, что перестройка и девяностые закончились катастрофой, и даже высказывает мнение, что на выборах 1996 года, возможно, лучше было бы победить Геннадию Зюганову. Впрочем, сегодня о том, насколько те выборы были грязными, говорят многие — от Дмитрия Медведева до самих бывших ельцинистов. Лучше поздно чем никогда!
Честно говоря, теперь я даже немного боюсь читать что-то ещё из её текстов или смотреть интервью с ней — просто потому, что не хочется разочаровываться. В книге она показалась мне искренним и живым человеком.
“Несерьезный мемуар” Маши Слоним — это прекрасная возможность совершить путешествие по XX веку глазами советской «принцессы» — красивой, образованной, космополитичной. Книга написана современным и доброжелательным человеком, который действительно жил внутри эпохи: слушал музыку шестидесятых в шестидесятые, общался с нужными людьми во все десятилетия — от круга Чуковского до сегодняшнего дня, бывал там, где тогда происходила жизнь, — в Париже, Нью-Йорке, Лондоне и Москве. Это образцовый пример превосходных мемуаров. Отдельно хочется поблагодарить составителей за включённые в книгу фотографии: они не просто иллюстрируют текст, но и делают чтение ещё более живым и увлекательным.
Уверен, каждый найдёт в этой книге что-то своё. Лично мне, например, после её прочтения захотелось открыть стихи Иосифа Бродского об Англии — оказывается, он посвятил этой теме целый цикл. Захотелось почитать мемуары Никиты Кривошеина и ознакомиться с прозой Виктора Некрасова.
В общем, однозначно рекомендую вам ее приобрести и прочесть. Единственный её недостаток — то, что издана она в мягкой обложке.
Клемент Таралевич.
24 марта 2026 года, Лондон
Тг-канал: Чужбина
Литературный блог на Wordpress
Кстати, а почему бы вам приобрести книгу «Мой берлинский ребенок», перевод которой выполнил я? Подробнее о книге вы можете прочесть в этом материале VATNIKSTAN.