Это случилось со мной в августе 2019 года, под Назией, в Кировском районе Ленинградской области. Спасатели потом сказали, что Назия — самое гиблое место в регионе, там пропадают каждый сезон. Я этого не знал. Знал бы — не поехал.
Мне двадцать девять, живу в Петербурге, работаю программистом. Грибник — от отца, тот каждую осень вытаскивал меня в лес с пяти лет. Я знаю разницу между подберёзовиком и желчным грибом, умею определять стороны света по мху и коре, не паникую в лесу. Так мне казалось.
Доехал на электричке до платформы Назия, вошёл в лес около восьми утра. Лес — еловый, плотный, с подлеском из черники и брусники. Знакомый тип — я в таких рос. Телефон — заряжен, компас — в кармане, нож — на поясе. Погода — ясно, плюс восемнадцать, ветра нет.
К десяти набрал полную корзину подосиновиков. Шёл хорошо, ориентировался по просеке и по ЛЭП, которая гудела справа. Решил ещё углубиться — видел белые шляпки дальше, метрах в ста. Пошёл за ними.
Белые оказались поганками. Я развернулся и пошёл обратно. Через пятнадцать минут должен был выйти к просеке. Не вышел. Шёл ещё десять минут. Просеки не было. ЛЭП не гудела.
Я остановился. Достал компас. Стрелка показывала — восток. Просека была на западе. Я повернул на запад. Шёл двадцать минут. Вышел к болоту. Болота на моём маршруте не было.
Тут я впервые подумал: что-то не так.
Я достал телефон. Сеть — ноль палочек. GPS — крутится, не может определить координаты. Батарея — шестьдесят два процента. Я убрал телефон и достал компас. Стрелка дрожала. Не показывала чётко — дрожала, мелко, как в лихорадке. Я поднёс компас к поясу — может, нож магнитит. Отнёс на вытянутую руку. Дрожит.
Решил идти прямо, на солнце, — солнце было юго-восточнее, значит, город — на северо-запад. Логика. Физика. Астрономия. Пошёл.
Через сорок минут вышел к берёзе с раздвоенным стволом. Рядом — муравейник. Я эту берёзу уже видел. Час назад, когда шёл за белыми. Я точно помнил — раздвоенный ствол и муравейник справа.
Я прошёл полный круг.
По солнцу. По компасу. По прямой, как мне казалось. Полный круг, диаметром — что? Километра два? Три? И вернулся к той же берёзе.
Я сел на поваленное дерево и стал думать. Физиологи объясняют это просто: у человека одна нога сильнее другой, правая или левая, и без визуальных ориентиров он неизбежно забирает в сторону. Поэтому в лесу, на болоте, в пустыне — без компаса и без солнца — человек ходит кругами. Это не мистика. Это биомеханика.
Но я шёл по солнцу. Солнце было. Я на него смотрел. Я шёл прямо на него сорок минут. И пришёл к той же берёзе.
Солнце не могло сдвинуться за сорок минут настолько, чтобы я замкнул круг. Значит, я не шёл прямо. Значит, я поворачивал, не замечая этого. Но я смотрел на солнце. Я видел его через кроны. Я не отводил глаз.
В голове всплыло слово, которое отец употреблял, когда рассказывал про дядю Мишу, заблудившегося в двух километрах от дачи и проплутавшего двое суток: «Обошёл. Леший обошёл.»
Отец не верил в леших. Он был инженер, рационалист, атеист. Но слово — употреблял.
Я встал и пошёл в третий раз. Теперь — другим способом. Через каждые пятьдесят шагов я останавливался и втыкал в землю палку. Сухих веток вокруг полно. Палка — ориентир. Если я снова пойду кругом, я увижу свои палки.
Пятьдесят шагов — палка. Пятьдесят — палка. Пятьдесят — палка. Я шёл на запад, по компасу, держа его в руке. Стрелка по-прежнему дрожала, но показывала более-менее стабильно. Запад — значит, запад.
На двенадцатой палке — через шестьсот метров — я увидел впереди свою первую палку. Воткнутую в землю. С красной тряпкой, которую я привязал, чтобы легче находить.
Я остановился и посмотрел на палку. Потом оглянулся. За мной — ряд палок, прямой, как линейка. Я проверил — каждая на месте, на расстоянии пятидесяти шагов. Ровная линия. Прямая. Без поворотов. И эта прямая линия привела меня к началу.
Прямая замкнулась в круг. На плоской местности, в лесу без холмов и оврагов, прямая линия из двенадцати палок, каждая на расстоянии пятидесяти шагов, идеально прямая — замкнулась в круг диаметром двести метров.
Я сел на землю. Руки тряслись. Не от холода, не от усталости. От невозможности.
Прямая не может быть кругом. Это аксиома геометрии. Это основа всего. Я сидел в лесу, в двадцати километрах от Петербурга, в двадцать первом веке, и геометрия не работала.
Было около двух часов дня. Солнце жарило. Комары гудели. Всё нормально. Кроме того, что я был заперт.
Тут я вспомнил ещё кое-что. Отец рассказывал: дядя Миша, когда плутал двое суток, в какой-то момент сел на пенёк и заплакал. Не от жалости к себе — от бессилия. И в этот момент услышал собаку. Лай, далёкий, но отчётливый. Пошёл на лай и через полчаса вышел к деревне. Когда пришёл — спросил у местных, чья собака лаяла. Никакой собаки не было. Ни у кого. Дядя Миша сказал: «Леший отпустил. Наигрался и отпустил.»
Я не плакал. Я сделал другое. Вспомнил всё, что знал из бабкиных рассказов, из этнографических сборников, из фольклорных записей, которые читал для дела — я тогда увлекался темой.
Я снял куртку и надел её наизнанку. Подкладкой наружу. Потом снял кроссовки и переобул — левый на правую ногу, правый на левую. Чувствовал себя идиотом. Полным, законченным идиотом, стоящим в лесу в вывернутой куртке и перепутанной обуви.
Потом я достал из корзины подосиновик — самый крупный, красивый, с толстой ножкой. Положил его на пенёк. И сказал вслух:
— Хозяин, прости. Не со злом пришёл. Шёл за грибами, зашёл далеко. Прими гостинец, покажи дорогу.
Голос мой в тишине леса прозвучал нелепо. Ни один учёный, ни один рационалист не должен такого говорить. Но я был не в лаборатории. Я был в лесу, где прямая становится кругом.
Я постоял минуту. Ничего не произошло. Тишина. Комары.
Потом я пошёл. Не на запад — просто пошёл. Без компаса, без солнца, без палок. Куда ноги понесли. Кроссовки жали — неправильно надетые, конечно. Куртка шуршала подкладкой.
Через четыре минуты я услышал гудение. ЛЭП. Линия электропередач, которая шла вдоль просеки и которую я потерял три часа назад.
Через семь минут я вышел на просеку. Через двадцать — на грунтовку. Через сорок — увидел платформу Назия.
На платформе я сел на лавку и просидел полчаса, не двигаясь. Поезд пришёл и ушёл — я его пропустил. Сидел и смотрел на лес. Стена елей, тёмная, плотная, молчаливая. За ней — болото, берёза с раздвоенным стволом, мои палки, воткнутые в землю кругом, и подосиновик на пеньке.
Дома я включил GPS на телефоне. Работал идеально. Сеть — четыре палочки. Координаты — точные. Всё работало. Как будто ничего не было.
Я рассказал отцу. Он выслушал, помолчал и сказал:
— Дядя Миша так же рассказывал. Слово в слово. Кроссовки наизнанку, гриб на пеньке. Говорил — через пять минут вышел.
— Ты веришь?
— Я инженер, — сказал отец. — Я верю в геометрию. Прямая не может быть кругом. Но ты описал круг из прямых палок. Значит, или ты врёшь, или геометрия не всегда работает. А ты врать не умеешь.
Осенью я ездил за грибами снова. Не под Назию — в Приозерский район, на проверенное место. Перед входом в лес остановился. Достал из рюкзака кусок хлеба и конфету. Положил на пенёк у тропы.
— Хозяин, пусти. С добром пришёл, лишнего не возьму.
Два грибника, шедшие мимо, посмотрели на меня как на сумасшедшего. Я не обратил внимания.
Четыре часа в лесу. Две корзины подберёзовиков. Ни разу не заблудился. Вышел ровно к машине.
С тех пор я не вхожу в лес без гостинца. Каждый раз — хлеб на пеньке. Каждый раз — три слова: «Хозяин, пусти, с добром.»
Смешно? Может быть. Но я больше не хожу кругами.
А палки — двенадцать палок, воткнутых в прямую линию, которая замкнулась в кольцо, — до сих пор, наверное, стоят. Если кто-нибудь найдёт их под Назией — не удивляйтесь. Это я. Тот, которого водили.