Фрагмент из повести “Спецблокада: откровения заключённого”
Продолжение.
Начало в публикации:
“Третьяк”... Особняком от остального сизошного комплекса, живущая своей тёмной, загадочной жизнью старинная тюрьма из красного кирпича, со своей собственной вековечной историей и сложившимися устоями, законами и порядками... Островок особой изоляции от внешнего мира и даже от “большой земли” - собственно следственного изолятора, именуемого в народе Саратовским централом, со специальным камерным боксом на первом этаже - спецблоком…
Что такое спецблок? Это изолятор внутри изолятора, который, в свою очередь, тоже находится в изоляторе. Как в матрёшке: СИЗО-централ прячет в себе изолированный третий корпус - ”третьяк”, а тот в себе - изолированный спецблок в полэтажа и два десятка двухместных камер. Тройная изоляция!
Болтают, что здание “третьяка”, а в прошлом - саратовской губернской следственной тюрьмы, было построено немецкими инженерами ещё в царствование Екатерины Великой. Но это вряд ли. Судя по всему, возвели его несколькими десятилетиями позже. Но это заблуждение простительное - ошибиться немудрено: архитектура тюремной постройки буквально источает имперский дух, стиль и величие екатерининской эпохи. Величие это, однако, замешано на зловещей и беспощадной воле самовластия, на горе, боли и страданиях многих поколений узников, что явственно ощущается при созерцании здания снаружи (в этом праздно может убедиться любой прохожий), но особенно - изнутри (а вот это уже дано только роковым избранникам судьбы: арестантам и стерегущим их тюремщикам)…
При одном воспоминании о первых же минутах пребывания в стенах этого здания холодок пробегает по спине…
Нет, в наше цивилизованное время там уже не бьют, не пытают, не морят голодом. Не припомню ни единого случая, чтобы даже словесно унизили, оскорбили, нахамили. Там иное…
Сама атмосфера каменного мешка (можно сказать - склепа) вкупе с глухой изоляцией - само по себе достаточное средство психологического давления на угодившего туда узника. Постоянное ощущение себя, словно заживо погребённого, на фоне полного неведения о грядущей собственной участи и судьбе дорогих тебе людей не меньше терзали, ломали и калечили, но только не тело, а душу.
Просторные мрачные коридоры, крохотные тесные камеры, расчитанные на двоих человек (а ещё совсем недавно - на четверых). Толстенные стены. Сводчатые потолки.
В камерах окна зарешёчены с обеих сторон. Стёкла тщательно забелены. Сам оконный проём - метровой глубины, отчего кажется почти кубическим по форме.
Массивные, выкованные, может быть, ещё в царское время скобы, петли и крепления на дверях только усиливали общее гнетущее ощущение.
Вдоль стен, по противоположным углам ближе к окну - две низенькие короткие койки-шконки. Они были склёпаны из гнутых, неуклюжих стальных полосок. Между койками, ниже оконного проёма - маленький, приделанный к стене откидной столик, как в купе железнодорожного вагона.
Собственно, вся обстановка этой части камеры, как и её ширина, очень напоминали то самое купе, только крайне убогое. На шконках видны следы срезов от болгарки - свежие, ничуть не ржавые: совсем недавно были спилены вторые ярусы, и камеры-купе превратились из четырёхместных в двухместные…
В одном из двух других углов “хаты”, тех, что ближе к двери, - умывальник-мойка и унитаз. Без кабинки. На этом месте когда-то красовалась притча во языцех - параша. В другом углу - радиатор отопления и электрическая розетка.
Над дверью - ночной светильник желтовато-матового цвета, метко прозванный зэками “луной”, и проводная радиоточка с допотопным приёмником.
На одной из стен - маленькая деревянная полка. На другой - информационный стенд с копиями разных нормативных документов, начиная от выписок из федеральных законов и заканчивая обязанностями дежурного по камере. Полка предназначена для книг и двух комплектов алюминиевой посуды. Последние состояли из видавших виды миски, кружки и ложки - всё гнутое, в царапинах и вмятинах.
С одной стороны, пусть в каком-то узком, определённом смысле, но доля истины в той опрометчивой телефонной фразе Сергея Александровича есть: я всё-таки застал интересную, можно сказать - музейную, обстановку камер. Отчасти она состояла из конструкций, предметов и крепёжных деталей ещё дореволюционного происхождения. Взять хотя бы сводчатые потолки или “тормоза”, то есть камерные двери: мощные, тяжеленные, обитые железом и облицованные вагонкой. Даже на шляпках огромных то ли клёпок, то ли гвоздей, крепивших старинные петли и скобы, непомерно крупных, полушаровидной формы, отчётливо были видны следы ручного молота неведомого кузнеца, умершего, может быть, ещё сто лет назад.
Склёпанные из толстых, но узких железных полос шконки были длиной в метр семьдесят, никак не более. При моём росте в метр восемьдесят приходилось ночью либо подгибать ноги, либо свешивать их, едва протиснув между краем лежака и низкой дужкой, постоянно ударяясь об их железные края и, как на прокрустовом ложе, не имея возможности перевернуться. Если к этому добавить, что лежак шконки представлял собой не что иное, как решётку из тех самых склёпанных узких стальных полосок, и они через тощий матрас мучительно впивались в тело, то можно представить во что превращался ночной сон. При этом такая же, как матрас, жиденькая подушка, постоянно проваливаясь через прогал между изголовьем лежака и низкой дужкой шконки, падала на пол, и приходилось то и дело биться головой об эту железную дужку…
Говорят, что столетие назад средний рост человека был на десяток-полтора сантиметров меньше, чем сейчас. Тогда, понятное дело, эти шконки почти всем были впору.
Вообще, металлические предметы внутрикамерного интерьера по большей части не штампованные, не заводского изготовления, а штучные, добротные, ручной работы. На что ни кинь взгляд - всё экспонат!
Если, находясь в камере, мысленно исключать из внутреннего “интерьера” поочерёдно предметы нехитрой, но насущно необходимой коммунальной сферы, и так же мысленно добавлять детали, соответствующие той или иной эпохе, то несложно получить представление о том, как жили здесь месяцы и годы арестанты предыдущих поколений, начиная с царских времён: до и после революции, в разгул сталинских репрессий, при хрущёвско-маленковской оттепели, брежневском застое, в горбачёвскую перестройку, в лихие девяностые - и до наших дней…
…Спустя два года, перед этапированием в колонию, мне вновь пришлось “посетить” спецблок саратовского СИЗО. От той “интересной” обстановки с её “музейными” экспонатами, кроме сводчатых потолков, я, увы практически ничего уже не застал. Новые металлические двери-тормоза. В одном углу от окна - массивный двухъярусный шконарь, гораздо длиннее и шире прежних коротышек, больше похожих на мангалы для барбекю, чем на кровати. Лежак изготовлен из широких, но тонких металлических полос, переплетённых друг с другом для пущего комфорта - пружинящего эффекта. Напротив, в другом углу - небольшой стол-общачок с примонтированной к нему лавочкой на двоих. Эта конструкция отдалённо напоминала школьную парту времён Советского Союза. Рядом со столом - вполне культурная тумбочка из ламинированной ДСП. Самое неожиданное из того, что довелось увидеть - туалетная кабинка! Сбоку от двери. С унитазом, раковиной и зеркалом. Довелось таки напоследок полюбоваться на новое детище гуманизации исправительной системы! А тогда…
Благодарю за внимание!
С уважением,
Ваш покорный слуга Александр Игоревич
P.S. Также хочу напомнить, что в своих историях я опираюсь только на собственный жизненный опыт и отражаю события и явления, с которыми пришлось столкнуться лично. И привлекаю самый минимум заимствованного материала. Поэтому мои оценочные суждения могут отличаться от привычных, общепринятых и общеизвестных.
Так что, как говорится, не обессудьте...
КНИГИ О ТЮРЬМЕ И ЗОНЕ
в бумажном и электронном формате:
СУБЦИВИЛИЗАЦИЯ: записки лагерного садовника
СПЕЦБЛОКАДА: тюремные и лагерные истории
ТЮРЕМНЫЙ ЛИКЁР Рассказы
КАТИТСЯ-КАТИТСЯ СТОЛЫПИНСКИЙ ВАГОН...
Арестантские рассказы.