Любой разговор о символизации начинается с лжи: будто есть момент «до», где что-то ещё можно было бы успеть сказать. Нет такого момента. Субъект появляется уже после того, как всё решено — и именно там, где что-то не было сказано и уже не будет.
Нечто в нём не просто не выражено — оно не было допущено к выражению. Не забыто, не вытеснено, а изначально исключено. И именно это, исключённое, оказывается самым настойчивым.
Ребёнок не «входит» в язык. Он появляется как недоразумение внутри уже работающей машины речи. Язык не просто обволакивает его — он его производит, одновременно оставляя в нём дыру, которую никто не собирается закрывать.
Говорят: нельзя сказать ребёнку всё. Но дело хуже — сказать всё невозможно в принципе. И то, что не сказано, не где-то там в запасе. Оно уже работает, уже направляет, уже решает.
Отсюда не путаница — а точность, от которой становится не по себе.
Человеческая реальность не сломана. Она устроена так, чтобы субъект в ней не совпадал с самим собой.
Аналитик?
Если его «Я» прекрасно адаптировано, значит, он уже не на своём месте. Аналитик работает не тем, что у него всё в порядке, а тем, что в нём ничего не сходится до конца — и он не спешит это исправить.
Никто не считает, что ему больше нечего желать. Но каждый ведёт себя так, будто следующее достижение наконец закроет вопрос. И каждый раз — нет.
На кушетке быстро становится ясно: достигнутое не разочаровывает — оно просто не имеет отношения к делу. Отсюда скука. Не как пустота, а как разоблачение.
И да, вокруг — сплошь несчастные. Не потому что счастья нет, а потому что «счастливые где-то есть» — это последняя удобная выдумка, которая позволяет не замечать:
удовлетворения не будет не из-за неудачи, а из-за устройства желания.
По следам Жака Лакана, часть 3 главы 6, семинар "Психозы "