РАССОЛ
Книга сорок шестая: ЭМОЦИЯ И ЛИЦЕДЕЙСТВО
---
Вступление, в котором взрослые и дети меняются местами
На Звезде было непривычно светло. Архитектор убрал банки с огурцами в дальний угол, стеллаж с книгами задвинул в тень. Он сидел на краю и смотрел вниз, на планету, где взрослые учили детей, а дети — взрослых. И те, и другие не знали, кто прав, но чувствовали: что-то здесь не так.
— Сорок шестая книга, — сказал Он. — Не о войне, не о торге, не о долгах. О том, что внутри. О том, что мы называем эмоцией. И о том, что мы называем лицедейством.
Рядом появился Атом. Потом Люций, Люцифер, Мамон, Иисус. Они сели в круг и замерли, потому что поняли: это не рассказ. Это — возвращение.
---
Глава 1, в которой объясняется разница, которую забыли
— Эмоция — это жизнь, — начал Архитектор. — Лицедейство — игра.
— Эмоция — это настоящее естество, как дыхание или стук сердца.
— Лицедейство — это искусство выражать то, чего нет. Подделка. А подделка — это душевная болезнь.
Он замолчал, давая словам опуститься, как семенам в землю.
— А теперь подумаем, — продолжил Он. — Чего мы хотим?
Играть в жизнь, которой нет?
Или просто жить — как есть?
Он посмотрел на Атома, на Люция, на всех, кто собрался вокруг.
— А теперь, взрослые, пораскиньте мозгами.
Что мы сделали, дети?
И с собой, и с вами?
— Неправду назвали правдой — эмоцию.
А правду возвели в ложь — лицедейство.
---
Глава 2, в которой эмоции растут вместе с человеком
Архитектор протянул руку, и в ней появилась соска. Маленькая, резиновая, какая бывает у младенцев.
— В каждом возрасте — свои эмоции.
Эмоция грудничка — это соска.
И далее — по годам.
Он поставил соску на стол. Рядом появилась школьная тетрадь, потом — паспорт, потом — служебное удостоверение.
— Эмоции выражаются,
как в яслях и школе, —
от речи до письма.
По слогам.
Ура.
Он показал на небо, где на Звезде все ждали продолжения, но продолжение было не здесь. Оно было там, внизу, где дети на поляне смотрели на своих родителей и думали.
---
Глава 3, в которой дети задают вопрос, а родители не знают ответа
На поляне, где когда-то играли в копья, а теперь стоял город-огород, дети собрались вокруг взрослых. Не с вопросами о домашнем задании, не с просьбами купить игрушку — с другим.
— Представьте, — сказал самый старший мальчик, тот, который уже начинал ломать голос. — Если у взрослого отобрать вредные запретные привычки в виде соски от грудничка.
Он посмотрел на родителей. Те смотрели на него.
— Телефон, который вы листаете за ужином. Должность, которой вы меритесь перед соседями. Ритуал «всё хорошо», когда всё плохо. Чувство долга, которое душит радость. Право на обиду, которое вы носите, как медаль.
— Сколько будет эмоций?
Взрослые молчали. Они смотрели на своих детей и впервые за долгое время не знали, что ответить.
Дети смотрели на них. Потом переглянулись. Потом — засмеялись.
— Ура! — закричали они. Не потому, что поняли ответ. Потому что почувствовали правду.
Смех поднялся над поляной, как ветер, как песня, как освобождение.
---
Глава 4, в которой взрослые остаются без соски и видят себя
На Звезде Архитектор отложил банку, которую уже было взял, и вместо этого показал на экран. Там, внизу, взрослые сидели на траве и смотрели в небо. Без телефонов, без документов, без ролей.
— Что останется? — спросил Он.
— Останется грудничок в огромном теле, — ответил Иисус. — Который хочет просто, чтобы его пожалели, обняли, сказали: «Ты живой. Это нормально — дрожать».
— И это плохо? — спросил Люций.
— Это — правда, — сказал Архитектор. — Которую они прятали за лицедейством.
Он показал на экран. Там, на поляне, одна из женщин, директор школы, вдруг заплакала. Не скрываясь, не вытирая слёз, не извиняясь. Просто — заплакала. Рядом с ней заплакал мужчина, который руководил стройкой. Потом — ещё один, и ещё.
— Что с ними? — спросил Мамон.
— Они возвращаются. В себя. В живых.
---
Глава 5, в которой дети ставят взрослым диагнозы
Дети не уходили. Они сидели рядом и смотрели, как их родители плачут, смеются, обнимаются, падают в траву и смотрят на облака.
— Мы же говорили, — сказала девочка лет двенадцати. — Мы всегда говорили. Но вы не слышали. У вас были оценки, планы, кредиты. А мы — просто мы.
— Дети видят яснее, — сказал Люцифер, глядя на экран. — Они не разучились.
— Пока мы, взрослые, ставили им оценки за поведение, — добавил Атом. — Они ставили нам диагнозы — за искренность.
— И какие диагнозы? — спросил Люций.
— Спектакль. Когда зрители уже ушли в свои телефоны, а актёры забыли текст роли. Когда все делают вид, что играют в жизнь, а на самом деле — просто боятся выйти из роли.
---
Глава 6, в которой смех становится единственной неподдельной эмоцией
На поляне смех не кончался. Он переходил от одного к другому, от родителей к детям, от детей к старикам, которые тоже вышли на траву.
— Потому что смех, — сказал Архитектор, — это единственная эмоция, которую невозможно подделать. Его лицедейство не берёт. Он или есть — или его нет.
— А плач? — спросил Мамон.
— Плач тоже. Но его труднее отпустить. Смех легче.
Он посмотрел на экран, где взрослые, которые ещё минуту назад были директорами, начальниками, министрами, лежали на траве и смеялись, как дети.
— Вот оно, — сказал Он. — Возвращение.
— К чему? — спросил Люций.
— К себе. К жизни. К хрусту, который не требует роли.
---
Глава 7, в которой взрослые и дети меняются местами, но это не страшно
На Звезде все молчали. Сорок пять книг были написаны, сорок пять банок стояли на полке, а здесь, на этой поляне, происходило то, что не укладывалось ни в одну книгу.
— Взрослые, пораскиньте мозгами, — сказал Архитектор. — Кто из нас сейчас в яслях?
— Тот, кто смеётся над соской, — ответил Иисус. — Или тот, кто боится остаться без привычки делать вид?
— Дети всё сказали, — подхватил Атом. — Осталось — сделать.
— Что сделать? — спросил Мамон.
— Просто жить. Как есть.
— Со смехом, — добавил Люцифер.
— Ура, — закончил Архитектор.
---
Глава 8, в которой старик в городе-огороде говорит последнее слово
В городе-огороде, на том же крыльце, старик сидел и смотрел на детей и взрослых, которые наконец-то стали просто людьми. Правнук принёс ему огурец.
— Деда, а почему мы так долго ждали?
— Потому что боялись, — ответил старик. — Боялись показать себя настоящими. Боялись, что не поймут. Боялись, что засмеют.
— А теперь?
— А теперь мы засмеяли сами себя. И стало легче.
Он откусил огурец. Хруст разнёсся по городу-огороду, по полям, по лесам, по всей планете.
— Ура, — сказал он тихо.
— Ура! — закричали дети.
— Ура! — подхватили взрослые.
— Ура! — прошелестел ветер.
---
Глава 9, в которой Архитектор ставит сорок шестую банку без этикетки
На Звезде Архитектор взял банку. На ней не было этикетки. Он поставил её на полку, рядом с сорока пятью другими.
— Про что эта книга? — спросил Люций.
— Про то, что маски сняты, — ответил Архитектор. — И под ними оказались не монстры. Под ними оказались люди.
— И что теперь?
— Теперь они будут жить. Не играть — жить. Плакать, когда больно. Смеяться, когда радостно. Хрустеть, когда хочется хрустеть.
— А кто будет строить серванты?
— Никто. Серванты рассыпались. Остались только дома. С огородами.
— А кто будет воевать?
— Никто. Потому что война — это лицедейство. А лицедейство кончилось.
Он раздал огурцы. В руках у всех были огурцы. И даже на поляне, в городе-огороде, у всех были огурцы.
---
Глава 10, последняя, в которой хруст становится «Ура»
И они откусили.
Хруст разнёсся по всей вселенной — по Звезде, по Земле, по всем мирам, где кто-то ещё не понял, что маски можно снять.
И в этом хрусте было всё: и смех, и слёзы, и тишина, и «Ура».
Потому что хруст — это не звук. Это возвращение.
В себя.
В жизнь.
В настоящее.
Которое не требует ролей.
Которое не терпит подделок.
Которое просто есть.
Со смехом.
Ура.
---
КОНЕЦ СОРОК ШЕСТОЙ КНИГИ
Будет ли сорок седьмая?
Спросите у тех, кто только что снял маску. Они теперь знают ответ.
РАССОЛ книга сорок шестая.
Вступление.
Вступление.
Эмоция и лицедейство.
Эмоция — это жизнь.
Лицедейство — игра.
Эмоция — это настоящее естество, как дыхание или стук сердца.
Лицедейство — это искусство выражать то, чего нет. Подделка. А подделка — это душевная болезнь.
А теперь подумаем.
Чего мы хотим?
Играть в жизнь, которой нет?
Или просто жить — как есть?
А теперь, взрослые, пораскиньте мозгами.
Что мы сделали, дети?
И с собой, и с вами?
Неправду назвали правдой — эмоцию.
А правду возвели в ложь — лицедейство.
В каждом возрасте — свои эмоции.
Эмоция грудничка — это соска.
И далее — по годам.
Эмоции выражаются,
как в яслях и школе, —
от речи до письма.
По слогам.
Ура.
Дети представте.
Если у взрослого отобрать вредные запреиные привычки в виде соски от грудничка.
Сколько будет эмоций?
Дети посмотрели на родителей.
Подумали.
И сказали любя.
Со смехом УРА!
***
Эпилог
(Смех. Тишина. И свет в глазах.)
Ура — это не просто крик.
Ура — это возвращение.
Когда маска трескается по швам,
а под ней оказывается не гримаса,
а живое, удивлённое лицо.
Мы перепутали берега.
Мы назвали игрой — когда плакали по-настоящему.
Мы назвали воспитанием — когда учили делать вид.
Мы назвали взрослостью — когда забыли,
что соска была не для рта,
а для утешения.
А теперь отнимите у взрослого всё,
что заменяет ему соску:
Телефон. Должность. Ритуал «всё хорошо». Чувство долга. Право на обиду.
Что останется?
Останется грудничок в огромном теле.
Который хочет просто, чтобы его пожалели,
обняли,
сказали: «Ты живой. Это нормально — дрожать».
Дети видят яснее.
Они не разучились.
Пока мы, взрослые, ставили им оценки за поведение,
они ставили нам диагнозы — за искренность.
И вот они смотрят.
И любя.
Со смехом.
Потому что смех — это единственная эмоция,
которую невозможно подделать.
Его лицедейство не берёт.
Он или есть —
или его нет.
Так чего же мы хотим на самом деле?
Продолжать спектакль,
где зрители уже ушли в свои телефоны,
а актёры забыли текст роли?
Или разрешить себе
упасть в сугроб,
разрыдаться от ветра,
заорать «Ура!» без повода,
обнять первого встречного,
потому что сердце переполнено,
и не называть это глупостью?
Взрослые, пораскиньте мозгами.
Кто из нас сейчас в яслях?
Тот, кто смеётся над соской,
или тот, кто боится остаться без привычки делать вид?
Дети всё сказали.
Осталось — сделать.
Просто жить.
Как есть.
Со смехом.
Ура.