Знаете, когда я закончила писать свой первый текст — про Пикассо, Фриду, Рембрандта и Уорхола, — я сидела и думала: ну вот, вроде бы всё сказала. А потом закрыла ноутбук, пошла на кухню налить себе чай, и меня накрыло чувство, что я кого-то предала. Серьёзно. Я вспомнила про Ван Гога, которого обожаю с детства, про Шагала, у которого училась смотреть на мир, про Михаила Врубеля, чей «Демон» до сих пор стоит у меня перед глазами, — и мне стало так стыдно, что я их не назвала. Как будто старых друзей не пригласила на день рождения, потому что слишком увлеклась новыми знакомыми.
И сегодня я расскажу про пятерых. Они очень разные. Жили в разное время, в разных странах, писали в разных техниках. Но всех их я чувствую кожей. И надеюсь, что после этого текста вы тоже захотите подойти к их работам поближе.
Винсент Ван Гог: мой первый разговор с безумием, который научил меня любить мир
Начну с того, кого вы наверняка ждали. И, возможно, даже подумаете: «Ну вот, опять Ван Гог, сколько можно». Но я не могу его не назвать. Потому что для меня Ван Гог — это мой первый учитель. Тот, с которого у меня началась настоящая любовь к живописи, а не просто школьная обязаловка.
Мне было лет тринадцать, когда я впервые увидела «Звёздную ночь». Это была репродукция в старом журнале, который я нашла у бабушки на антресолях. Журнал был пожелтевший, пахло нафталином, и картинка была маленькая — с ладонь. Но я смотрела на эти закрученные спирали звёзд, на это небо, которое кипело и двигалось, и у меня внутри что-то щёлкало. Я не понимала, что именно. Я просто чувствовала, что этот человек видел мир не так, как я. И что его способ видеть — какой-то более настоящий, что ли.
Потом я, конечно, прочитала всё, что могла найти. И чем больше узнавала, тем сильнее он меня затягивал. Его историю знают все: родился в семье пастора, пробовал быть проповедником, работал в шахтах среди бедняков, потом в двадцать семь лет решил стать художником. И за десять лет создал больше двух тысяч работ. Десять лет! При том что почти всё это время он боролся с нищетой, с психическими расстройствами, с непониманием, с тем, что его картины никто не покупает. Он продал при жизни только одну работу — «Красные виноградники в Арле». Одну. А остальные стоили ему здоровья, денег, отношений и в конце концов жизни.
Но знаете, что меня поражает больше всего? Не его трагическая судьба. А то, что при всей этой боли, при всех этих страданиях его картины — самые жизнерадостные из всех, что я знаю. Ну посмотрите на его «Подсолнухи». Это же просто гимн солнцу. Посмотрите на «Цветущие миндальные деревья» — он написал их, когда узнал, что родился его племянник, и эта картина дышит такой нежностью, такой надеждой, что у меня каждый раз ком подступает к горлу. Как человек, который резал себе ухо, который лежал в психиатрической лечебнице, мог создать нечто настолько светлое?
Я много думала об этом. И мне кажется, ответ простой: он любил. Безумно, до краёв, до изнеможения любил этот мир. Он видел красоту там, где другие проходили мимо. Он мог часами смотреть на поле с пшеницей, на ночное небо, на лицо старой крестьянки — и чувствовать такое, для чего у обычного человека просто нет слов. Поэтому он искал эти слова в красках. И находил.
Однажды я прочитала в его письме брату Тео такую фразу. Он писал: «Я всё больше убеждаюсь, что для того, чтобы писать великие картины, нужно сначала стать великим человеком. И это труднее всего». Эта фраза запала мне в душу. Потому что она снимает с меня какое-то напряжение, которое я постоянно ношу в себе. Не нужно гнаться за результатом. Не нужно думать о том, как это выглядит со стороны. Нужно сначала стать человеком. И тогда то, что ты делаешь, обретёт глубину само. Само собой.
И ещё одно. Когда мне тяжело, я иногда смотрю на его «Пшеничное поле с воронами». Знаете эту картину? Тёмное небо, жёлтое поле, чёрные птицы, взлетающие вверх. Эту картину часто называют пророческой — он написал её за несколько недель до смерти. В ней есть тревога, есть какая-то обречённость. Но есть и свет, который пробивается сквозь тучи. И я смотрю на неё и думаю: даже когда кажется, что всё рушится, даже когда небо давит своей тяжестью, в тебе всё равно остаётся эта жёлтая пшеница. Эта жизнь. Которая продолжается. Которая имеет смысл, даже если ты его пока не видишь.
Марк Шагал: человек, который научил меня, что любовь отменяет гравитацию
От Ван Гога я хочу перейти к художнику, который кажется мне полной противоположностью. Если Ван Гог — это боль, которая превращается в свет, то Шагал — это радость, которая не знает преград. У Шагала люди летают. Не в метафорическом смысле, а по-настоящему — над крышами, над домами, над целыми городами. И они не падают, потому что их держит любовь. Просто и нелепо? Может быть. Но я в это верю.
Шагал прожил долгую жизнь — почти сто лет. Он пережил две мировые войны, бежал из Европы от нацистов, потерял многих близких. Но в его картинах почти нет трагедии. Есть свет, есть радость, есть любовь, есть Витебск, который он носил в себе до последнего дня. И это для меня, наверное, главный урок. Можно пережить всё, что угодно, можно потерять всё, что угодно, но если у тебя внутри есть эта любовь — она останется с тобой навсегда. И она будет поднимать тебя над землёй, даже когда кажется, что сил уже нет.
Я часто вспоминаю его слова. Он говорил: «В нашем мире, полном страданий, искусство — это единственное, что может поднять человека над его участью». Когда я чувствую, что меня засасывает рутина, когда я начинаю забывать, зачем я всё это делаю, я открываю Шагала. И вижу, как влюблённые парят над крышами. И понимаю: всё будет хорошо. Потому что любовь есть. И она сильнее всего.
Михаил Врубель: художник, который показал мне демона внутри себя
Следующий художник в моём списке — тот, кого я долго боялась. Честно. Я боялась его картин, потому что они действуют на меня гипнотически, почти пугающе. Это Михаил Врубель.
Он писал своего демона снова и снова. Сначала «Демон сидящий», потом «Демон летящий», потом «Демон поверженный». И эта последняя картина стала для него роковой. Он работал над ней с такой одержимостью, что переписывал лицо десятки раз, даже когда картина уже висела на выставке. Он приходил в зал прямо при посетителях и продолжал писать. Его жена, певица Надежда Забела-Врубель, рассказывала, что он переставал спать, переставал есть, он был буквально одержим этим образом. А когда картина была закончена, он попал в психиатрическую клинику. И больше уже не вышел оттуда здоровым.
Многие говорят, что Врубель сошёл с ума, потому что демон, которого он создавал, поглотил его самого. Я не знаю, так ли это. Но я знаю, что когда я смотрю на его «Демона поверженного», я вижу не безумие. Я вижу человека, который заглянул слишком глубоко в свою душу и не смог оттуда выбраться. Или не захотел. Потому что то, что он там нашёл, было важнее внешнего благополучия.
Для меня Врубель — это художник, который учит не бояться своих теней. Мы все носим внутри себя что-то, о чём не говорим вслух. Какую-то тоску, какой-то надлом, какого-то своего демона. И большинство из нас предпочитает этого демона не замечать, запихивать подальше, делать вид, что его нет. А Врубель взял и показал своего. Во всей красе. И этим он меня освобождает. Потому что когда ты видишь, что кто-то другой тоже носит в себе такую же тяжесть, тебе становится легче. Ты понимаешь, что ты не один.
Однажды Врубель сказал (я нашла это в его письмах): «Не надо быть слишком счастливым, потому что тогда не хочется работать». Я не знаю, была ли это шутка или он говорил серьёзно. Но я часто вспоминаю эти слова, когда мне кажется, что я слишком много переживаю, слишком остро всё чувствую. Может быть, эта чувствительность — не слабость. Может быть, это мой инструмент.
Клод Моне: мой учитель света и терпения
От Врубеля с его надломом и тоской я хочу перейти к художнику, который кажется мне самым спокойным и самым счастливым из всех, кого я люблю. Это Клод Моне. Импрессионист, который всю жизнь гонялся за светом.
Моне был художником, который мог смотреть на один и тот же предмет — стог сена, фасад Руанского собора, кувшинки в своём саду — годами и писать его снова и снова, в разное время суток, при разной погоде, при разном освещении. У него есть серия из двадцати пяти картин, на которых изображён один и тот же стог сена. Двадцать пять! И каждая — разная. Потому что свет меняется каждую минуту, и вместе с ним меняется цвет, меняется настроение, меняется вся картина.
И знаете, глядя на это, я вдруг поняла одну очень важную для себя вещь. Моне учит терпению. Он учит всматриваться. Он учит тому, что одно и то же место, один и тот же предмет могут открываться тебе снова и снова, если ты готов смотреть. Мы же часто живём как в ускоренной перемотке: пробежал глазами, поставил галочку, пошёл дальше. А Моне заставляет замедлиться. Он говорит: стой. Смотри. Видишь, как падает свет? Видишь, как вода меняет цвет? Видишь, как туман окутывает собор? Это всё — жизнь. Это всё — важно.
А ещё у него была невероятная история с его садом в Живерни. Когда Моне уже стал знаменитым и у него появились деньги, он купил дом в нормандской деревне и создал там сад, о котором мечтал всю жизнь. Он выкопал пруд, посадил кувшинки, построил японский мостик. И потом писал этот сад почти двадцать лет, даже когда у него началась катаракта, когда он почти перестал видеть. Он продолжал писать, потому что не мог иначе.
Когда я думаю об этом, я вспоминаю историю о том, как он работал над серией «Руанский собор». Он снимал комнату в доме напротив собора и писал его каждый день с утра до вечера. Но не один холст, а много. Он брал несколько холстов и работал над ними параллельно, потому что каждые полчаса свет менялся, и ему нужно было успеть поймать этот момент. А потом, когда солнце уходило, он переставал работать и ждал следующего дня. И так — месяцами.
Для меня Моне — это художник, который учит меня видеть красоту в обыденном. Не нужно ехать в экзотические страны, не нужно искать необычные сюжеты. Можно просто выйти на улицу, посмотреть на то, как солнце падает на листья, или как вода отражает небо, или как туман окутывает дома. И это может быть искусством. Это может быть бесконечным источником вдохновения. Нужно только уметь смотреть.
Кузьма Петров-Водкин: мой самый личный, самый домашний художник
Человек, который родился в маленьком городе на Волге, в семье сапожника, и стал одним из главных художников своего времени.
«Купание красного коня» — это, наверное, самая известная его картина. Огромный красный конь, на котором сидит хрупкий мальчик. Вода, берег, розоватое небо. Я помню, как в детстве я никак не могла понять, почему конь красный. Ну не бывает же таких коней. А потом выросла и поняла: это не цвет, это чувство. Это тревога, которая нарастала в России перед Первой мировой войной. Это ощущение, что скоро что-то произойдёт, что-то огромное, что всё перевернёт. Петров-Водкин написал эту картину в 1912 году, за два года до войны. И он оказался прав.
Но для меня главное в Петрове-Водкине не это. Главное — его люди. Его матери с младенцами, его крестьянки, его дети. Он умел писать лица так, что они оставались в памяти навсегда. В них нет слащавости, нет идеализации. Они обычные — с морщинами, с усталостью, с какой-то внутренней силой. И в то же время — они необыкновенные. Потому что за каждым лицом чувствуется целая жизнь.
А ещё у Петрова-Водкина была своя теория цвета. Он придумал «трехцветку» — систему, в которой главными цветами были красный, синий и жёлтый. И он использовал их в своих картинах так, что они начинали звучать, как музыка. Я не искусствовед, я не могу объяснить это научно. Но я чувствую, когда смотрю на его работы: всё на своих местах.
Петров-Водкин прожил сложную жизнь. Революцию, гражданскую войну, голод, становление советской власти. Он писал и «В 1918 году в Петрограде» (эту картину часто называют «Петроградская мадонна»), где женщина с младенцем стоит на фоне революционного города, — и в этой картине есть такая нежность, такая надежда, что у меня каждый раз слёзы наворачиваются. И он же писал «Смерть комиссара», где герой умирает, но его тело ещё держит знамя, которое он не выпускает из рук.
Для меня Петров-Водкин — это художник, который напоминает мне, откуда я. Не в географическом смысле, а в каком-то более глубоком. Он напоминает, что русская культура — это не только Эрмитаж и Большой театр. Это ещё и Волга, и деревянные дома, и лица людей, которые работают на земле, и то, как свет падает на воду в вечернем закате. Это моя культура. И я несу её в себе, куда бы ни уехала и кем бы ни стала.