В Кашкулакскую пещеру я спускался трижды. Первый раз — в июне 2021 года, с группой новосибирских спелеологов. Второй — в октябре того же года, один, с разрешения администрации заповедника. Третий — в феврале 2022-го, и третий раз оказался последним.
Но по порядку.
Кашкулакская пещера расположена в Ширинском районе Хакасии, в горе Хос-Хулах — «Два уха» по-хакасски. Местные зовут её «Пещера Чёрного дьявола». Официально она входит в пятёрку самых страшных пещер мира — наряду с южноафриканской Стеркфонтейн и мексиканской Найка. Три яруса, восемьсот двадцать метров ходов, глубина пятьдесят метров. На первом ярусе — сталактиты, экскурсии, безопасность. На втором — жертвенный сталагмит возрастом две тысячи двести лет, человеческие кости в золе, копоть на сводах. На третьем — то, ради чего я приезжал.
Мне тридцать четыре, я — исследователь электромагнитных аномалий при Новосибирском институте горного дела. Моя специальность — измерение слабых полей в горных выработках. Работа скучная и точная, как метроном. Но в 2019 году мне в руки попала статья Трофимова о Кашкулаке: он зафиксировал в третьем ярусе пещеры повторяющийся электромагнитный импульс неизвестного происхождения. Частота появления — нерегулярная. Совпадение с паническими атаками у людей — стопроцентное. Источник — не обнаружен.
Это зацепило. Импульс без источника — это или ошибка измерений, или открытие.
Первый спуск — июнь. Группа из шести человек: три спелеолога, два геофизика — я и Лена Сотникова — и проводник Михаил, хакас из Топаново. Михаил водил группы в Кашкулак пятнадцать лет. Невысокий, молчаливый, с лицом, загорелым до цвета кирпича.
Первый и второй ярусы прошли штатно. Я расставил датчики: три магнитометра, два сейсмографа, блок записи. Лена контролировала питание. Всё работало.
Спуск на третий ярус — вертикальный колодец двадцать метров. Верёвка, жумар, каска с фонарём. Внизу — низкий коридор, стены мокрые, потолок на расстоянии вытянутой руки. Температура — плюс четыре. Влажность — девяносто восемь процентов. Тишина абсолютная.
Мы прошли метров сорок. Я установил последний датчик на стене, у дальнего тупика. Включил. Экран показал фоновое поле — норма, сорок семь микротесла. Всё чисто.
И тут Михаил сказал:
— Уходим. Сейчас.
Я обернулся. Михаил стоял у входа в коридор, лицом ко мне, руки по швам. Фонарь на его каске светил мне в глаза. Я не видел его лица — только силуэт. Но по голосу слышал: он не просит. Он приказывает.
— Подожди, я ещё не откалибро...
— Сейчас.
Лена рядом со мной замерла. Я посмотрел на неё — она была бледная. Не от холода. Её руки тряслись.
Мы вышли. Все шестеро. На поверхности — солнце, тепло, запах хвои. Нормальный мир. Михаил закурил и сказал:
— Он был там. Я его видел.
— Кого?
— Шамана.
Я не стал спорить. Записал показания. Спелеолог Бакулин в восемьдесят пятом видел то же самое — старик в рогатой шапке с горящими глазами. Каманов — через несколько месяцев. Десятки очевидцев за сорок лет. Один и тот же образ: пожилой мужчина в мохнатой шапке с рогами, глаза — красноватые, как угли.
Данные с датчиков я забрал через три дня. На магнитометре, установленном в тупике третьего яруса, — аномалия. В момент, когда Михаил скомандовал «уходим», прибор зафиксировал скачок поля до двухсот двенадцати микротесла. В четыре с половиной раза выше фона. Длительность — одиннадцать секунд. Потом — возврат к норме.
Импульс Трофимова. Я его поймал.
Второй спуск — октябрь. Я поехал один. Мне нужно было больше данных — и без группы, которая создаёт электромагнитный шум (шесть человек с фонарями, рациями и телефонами — это помехи). Михаил отказался идти. Сказал:
— Один раз простил. Второй — не простит.
— Кто не простит?
— Он.
Я пошёл один. Фонарь, верёвка, три датчика. Спустился на третий ярус. Установил приборы. Выключил фонарь. Сел в темноте и стал ждать.
Темнота в пещере — не такая, как на поверхности. Это не отсутствие света. Это присутствие чего-то другого. Темнота плотная, осязаемая. Она давит на лицо, на глаза, на виски. Через пять минут начинаются зрительные фантомы — мозг, лишённый входящего сигнала, генерирует свой. Точки, полосы, вспышки. Это нормально. Физиология.
Я сидел двадцать минут. Фантомы были — обычные, серые, хаотичные. Потом прекратились. И началось другое.
Звук. Не инфразвук — я бы его не услышал. Обычный, слышимый. Тихий, ритмичный. Бум. Бум. Бум. С интервалом в две секунды. Как бубен. Или как сердцебиение.
Я включил фонарь. Коридор пуст. Стены, потолок, лужи. Никого. Звук прекратился.
Выключил фонарь. Через тридцать секунд — снова. Бум. Бум. Бум. Ближе. Не из стен — из воздуха. Как будто кто-то стоит в двух метрах от меня и бьёт ладонью по натянутой коже.
Я не включал фонарь. Сидел и считал удары. На тринадцатом — запах. Резкий, сладковато-гнилостный, с нотой горелого жира. Запах жертвенного костра, которому две тысячи лет. Золы и мяса.
На двадцатом ударе — тепло. Волна тёплого воздуха, справа, от тупика. Как будто кто-то выдохнул рядом с моей щекой. Тёплое, влажное дыхание.
Я встал. Включил фонарь. Пусто. Но датчик на стене мигал — аномалия. Двести девять микротесла. Импульс шёл из породы, из глубины горы, из-под пещеры.
Я собрал приборы и поднялся наверх за двенадцать минут. Рекорд. Руки тряслись так, что я не мог размотать верёвку.
На поверхности проверил данные. Импульс зафиксирован. Время начала — совпадает с первым ударом «бубна». Время окончания — момент, когда я включил фонарь. Одиннадцать секунд. Как в первый раз.
Одиннадцать секунд. Не больше, не меньше. Два спуска, разница в четыре месяца, одно и то же: одиннадцать секунд аномалии, совпадающей с паническим страхом у людей. Трофимов измерял то же самое в девяностых. Одиннадцать секунд.
Я вернулся в Новосибирск и три месяца обрабатывал данные. Вывод был простой и невозможный: импульс — не природный. У природных процессов нет такой точности. Землетрясение не длится ровно одиннадцать секунд. Разлом не генерирует поле ровно в четыре с половиной раза выше фона. Это — маяк. Кто-то или что-то посылает сигнал из-под горы с точностью до миллисекунды.
Третий спуск. Февраль 2022 года. Минус двадцать семь на поверхности. Вход в пещеру — в инее, как сахарная вата. Со мной — инженер Дима Костров, специалист по сейсмоакустике, и Лена Сотникова с новым прибором — низкочастотным микрофоном, который пишет от двух герц. Если «бубен» — это инфразвук, мы его запишем.
Мы спустились на третий ярус. Расставили всё. Выключили фонари. Сели втроём в темноте и стали ждать.
Семь минут — тишина. Восемь. Девять.
На десятой минуте — удар. Бум. Громче, чем в прошлые разы. Не в двух метрах — прямо здесь, между нами. Лена вскрикнула. Дима выругался. Я нащупал её руку — ледяная.
Бум. Бум. Бум. Три удара подряд, быстро, без паузы. И — свет. Не фонарь — никто не включал. Свет шёл из стены. Тусклый, красноватый, пульсирующий. Из камня, из породы, из самой горы. Он освещал коридор на три-четыре метра. Я видел Лену — она сидела, прижав колени к груди, глаза закрыты. Дима стоял на коленях, руки на полу.
И в красноватом свете, в дальнем конце коридора, у тупика, я увидел фигуру.
Не шамана. Не старика. Не призрака.
Стена. Она двигалась. Задняя стена тупика — сплошной известняк — двигалась. Не раздвигалась — как будто дышала. Поверхность камня вздувалась и опадала, вздувалась и опадала, в ритме ударов. Бум — наружу. Бум — внутрь. Камень пульсировал, как живот дышащего существа.
И из камня — из самой середины пульсации — шёл свет.
Я бросился к приборам. Магнитометр зашкалил — стрелка ушла за предел шкалы. Сейсмограф писал синусоиду — ровную, чистую, идеальную. Микрофон — данные шли, но экран мигал: перегрузка. Частота записи не справлялась.
Одиннадцать секунд. Ровно одиннадцать.
Свет погас. Стена замерла. Удары прекратились. Темнота вернулась — мгновенно, без перехода. Как выключатель.
Лена плакала. Тихо, без звука, только плечи тряслись. Дима сидел на полу и дышал ртом. Я стоял перед стеной и трогал камень. Известняк был горячий. Не тёплый — горячий, как батарея в январе. Я одёрнул руку. На ладони — красный след, как от ожога.
Мы вылезли. Молча. На поверхности — ночь, мороз, звёзды. Мы сели в машину и два часа ехали до Шира, не разговаривая.
Данные я расшифровывал неделю. Магнитометр — пик в двести восемьдесят шесть микротесла. Это не аномалия — это безумие. Такие значения бывают в зонах вулканической активности. Кашкулак — не вулкан. Сейсмограф — синусоида частотой 6,2 герца, амплитуда постоянная, длительность одиннадцать секунд. Идеальная синусоида. В природе идеальных синусоид не существует.
Микрофон записал удары. Три удара — громкие, отчётливые. Частота — 6,2 герца. Совпадение с сейсмографом — полное. Звук и вибрация — один процесс. Источник — под пещерой, на неизвестной глубине. Что-то бьёт снизу, ровно, точно, с частотой, которая вызывает у человека паническую атаку.
Я написал статью. Показал руководителю. Он прочитал и сказал:
— Мы это не опубликуем.
— Почему?
— Потому что из твоих данных следует, что под горой Кашкулак находится искусственный излучатель инфразвука. А это значит, что его кто-то построил. А это значит, что мы не знаем, кто. И нам лучше этого не знать.
Статья не опубликована. Данные лежат на моём жёстком диске. Ожог на ладони прошёл через месяц, но шрам остался — розовый овал на правой ладони, как отпечаток чужой руки.
Лена уволилась через два месяца. Сказала — не может спать. Видит стену, которая дышит. Каждую ночь.
Дима продолжает работать. Но в пещеры больше не ходит.
Михаил, когда я позвонил ему и рассказал, что видел, помолчал. Потом сказал:
— Я тебя предупреждал. Он не любит приборы. Он не любит, когда его измеряют. Ты измерил — он показал тебе себя. Теперь он знает, что ты знаешь. И ты знаешь, что он знает.
— Что мне делать?
— Ничего. Не возвращайся. Забудь.
Я не возвращался. Но забыть не могу. Потому что стена дышала. Камень — пульсировал. Свет — шёл из породы. И одиннадцать секунд — ровно одиннадцать, ни больше, ни меньше — что-то стучало из-под горы.