Утро после находки в газете началось для меня с того, что я едва смогла усидеть на месте. Вчерашняя заметка 1947 года не выходила из головы. Бабушка передала в музей вещи Михаила. Значит, там, в музейных фондах, должно было сохраниться что-то ещё. Может быть, то, чего я не видела. Может быть, то, что прольёт свет на последние тайны.
Я позвонила Даниилу в семь утра.
— Ты спишь? — спросила я, хотя по голосу поняла, что он уже не спит.
— Нет. Думал о той заметке. Тоже не даёт покоя, да?
— Надо ехать в музей. Сегодня. Сразу.
— Я уже собрался. Заеду за тобой через полчаса.
Мы пришли в музей, когда он только открывался. Та же смотрительница, что и в прошлый раз, сидела за столиком и пила чай из гранёного стакана.
— Опять вы? — удивилась она. — Что-то забыли?
— Нам нужно поговорить с директором, — твёрдо сказала я. — По очень важному делу.
— Директор у нас новый, — смотрительница покачала головой. — Он недавно, после того как старый на пенсию ушёл. Вряд ли он что-то знает про старые фонды.
— Тем более надо поговорить, — вмешался Даниил. — Это касается музейных экспонатов, которые могут быть утеряны.
Смотрительница вздохнула, куда-то позвонила, и через десять минут нас провели в кабинет директора. Кабинет оказался маленьким, заставленным коробками и папками — видимо, ремонт или переезд. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, лысоватый, в очках, с усталым лицом типичного бюджетника.
— Владимир Сергеевич, — представился он. — Чем могу помочь?
Я рассказала о заметке 1947 года, о вещах, которые бабушка передала в музей, о письмах и фотографиях Михаила. Директор слушал внимательно, кивал, но по его лицу я видела, что он сомневается.
— Понимаете, — сказал он, когда я закончила, — музей за эти годы пережил многое. В девяностые, например, был период, когда экспонаты просто выносили. Продавали, обменивали, теряли. Что-то переезжало в областной музей, что-то списали, что-то, возможно, просто выбросили.
— Выбросили? — переспросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— К сожалению, да. Время было тяжёлое, музей еле выживал. Директора менялись, смотрители тоже. Многие документы просто исчезли. Я сам недавно разбираю фонды, нахожу то, о чём никто не помнит.
— Но вещи могли сохраниться? — спросил Даниил.
— Теоретически — да. Практически — нужно искать. У нас есть запасники, куда десятилетиями никто не заходил. Если повезёт, что-то могло остаться.
— Мы хотим посмотреть запасники, — сказала я. — Сами.
Директор посмотрел на меня с сомнением.
— Это не так просто. Там всё не разобрано, коробки не подписаны, пыль вековая. Мы сами туда редко заглядываем.
— Тем более. Мы не боимся пыли.
Он вздохнул, подумал, потом кивнул.
— Ладно. Сейчас позову хранителя фондов, она вас проводит. Но предупреждаю: ничего не обещаю. Может, всё пропало ещё в девяностые.
Мы спустились в подвал вслед за той самой женщиной, которая помогала нам в прошлый раз — хранительницей фондов. Её звали Ольга Николаевна, и она работала в музее тридцать лет.
— Если вещи не вынесли в девяностые, то они здесь, — сказала она, открывая тяжёлую металлическую дверь. — Но найти их — как иголку в стоге сена. Всё свалено, не разобрано.
Запасник оказался большим подвальным помещением с низкими сводчатыми потолками. Вдоль стен стояли стеллажи, заваленные коробками, свёртками, мешками. В углу громоздились старые рамы, бюсты, какие-то таблички. Пахло плесенью, пылью и старостью.
— С чего начнём? — спросил Даниил, оглядывая это царство хаоса.
— С того, что может относиться к сороковым-пятидесятым, — ответила Ольга Николаевна. — Здесь у нас секция военных лет. Но не уверена, что там что-то осталось от вашей бабушки.
Мы принялись за работу. Я открывала коробки, перебирала бумаги, фотографии, документы. В основном это были какие-то наградные листы, списки погибших, агитационные плакаты, листовки. Но ничего личного. Ни писем, ни фотографий Михаила.
Через три часа я уже отчаялась. Руки были чёрные от пыли, в горле першило, глаза слезились.
— Ничего, — прошептала я. — Наверное, всё пропало.
— Не торопись, — сказал Даниил. — Смотри, я нашёл что-то.
Я подошла к нему. Он держал в руках небольшую картонную коробку, на которой едва можно было разобрать надпись: «Личные вещи. 1940–1950».
— Открывай, — сказала я, затаив дыхание.
Он открыл. Внутри лежали старые валенки, шапка-ушанка, какие-то рукавицы. Не то.
— Это не то, — разочарованно сказала я.
— Подожди, — Даниил отодвинул валенки. На дне коробки лежал маленький свёрток, перевязанный бечёвкой. Он развязал его. Там оказались фотографии.
Я взяла их дрожащими руками. На первой — бабушка, молодая, в том самом ситцевом платье. На второй — Михаил, в гимнастёрке, с медалью на груди. На третьей — они вместе, на фоне того же здания, что и на других снимках.
— Это они, — прошептала я. — Нашлись.
Я перевернула фотографии. На обороте каждой был подписан год и короткое послание. На той, где они вместе: «Машеньке от Михаила. На память. 1943. Жди».
— Она передала их в музей, — сказала я. — Но почему? Зачем отдавать самое дорогое?
— Может, хотела, чтобы люди знали, — предположил Даниил. — Чтобы память о них жила не только в её сердце, но и в городе.
Я сжимала фотографии и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Мы нашли. Не всё, но хоть что-то. И это что-то было бесценно.
— Можно забрать? — спросила я Ольгу Николаевну.
— Формально — нет, — ответила она. — Но... для внучки, наверное, можно. Оформим как временное хранение. А там посмотрим.
Я кивнула, не в силах говорить.
💗 Затронула ли эта история вас? Поставьте, пожалуйста, лайк и подпишитесь на «Различия с привкусом любви». Ваша поддержка вдохновляет нас на новые главы о самых сокровенных чувствах. Спасибо, что остаетесь с нами.
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/6730abcc537380720d26084e