Дорогие друзья, в прошлый раз мы подробно осветили ход предвыборной кампании 1860 года и рассказали о четырех основных кандидатах на президентское кресло. В этой главе мы, наконец, узнаем, кто в итоге одержал победу и к каким поистине колоссальным последствиям это привело. Итак, возвращаемся в октябрь 1860 года, в последнюю осень старого Союза.
Триумф и катастрофа
До октября 1860 года у Стивена Дугласа были все основания рассчитывать на благоприятный исход выборов. Он все еще был довольно популярен на Севере и надеялся если не победить во всеобщем голосовании, то хотя бы не дать Линкольну набрать большинство голосов. Однако 9 числа состоялось голосование за пост губернатора и места в Конгрессе в трех ключевых штатах - Огайо, Пенсильвании и Индиане. И если в первом из них Дуглас ни на что особенно не рассчитывал, то вот вторые два в прошлый раз проголосовали за Бьюкенена, и сенатор обоснованно полагал, что и в этот раз они останутся верны Демпартии. Результаты шокировали его - во всех трех победили республиканцы, причем с заметным преимуществом. Исход грядущих ноябрьских выборов становился очевидным для всех - демократы потеряли Нижний Север, а вместе с ним и все шансы на победу в президентской гонке.
Будучи опытным политиком, Дуглас сразу же понял, что проиграл. Ему оставалось лишь одно: "Мистер Линкольн - наш следующий президент. Мы должны попытаться сохранить Союз. Я еду на Юг". Но зачем? Неужели он еще надеялся получить хоть какие-то голоса в рабовладельческих штатах? Конечно, нет. Даже его напарник Хершель Джонсон говорил, что "у нас не получится забрать ни один южный штат". Дело было в другом. Несмотря на крайне сомнительные действия в прошлом - поддержку Акта Канзас-Небраска в личных интересах или махинации с недвижимостью - он все же был искренним патриотом страны и считал, что обязан подготовить общественное мнение Юга к неизбежной победе республиканцев. Ему нужно было убедить умеренных не следовать безумному курсу пожирателей огня, даже если это будет означать угрозу его безопасности и жизни. Северная пресса аплодировала его смелости, и даже республиканские газеты выходили с хвалебными статьями в его адрес. Но почти все понимали, что этот бой выиграть будет невозможно.
И действительно, несмотря на то, что его речи неизменно собирали большую аудиторию, реакция слушателей была довольно прохладной. И если в Вирджинии и в Кентукки все прошло довольно гладко, то вот, например, в Алабаме его встретили тухлыми яйцами и помидорами. Однако Маленький Гигант не сдавался - на вопрос, имеют ли южные штаты право выйти из Союза в случае избрания Авраама Линкольна, он решительно ответил "нет!" До тех пор, пора выборы осуществлялись "в соответствии с Конституцией, ничто не может оправдать развал нашей славной конфедерации", - отрезал он. Более того, он добавил, что будет сотрудничать с новой администрацией в деле установления порядка и лично "повесит словно Хамана (очевидная аллюзия на библейский сюжет) каждого, кто попытается... разрушить Союз, не выполняя его законов". Он предупредил, что выход из состава страны будет означать мятеж, и северяне сделают все возможное, чтобы его подавить. К сожалению, его проникновенное выступление так и осталось гласом вопиющего в пустыне.
У северных демократов оставалась одна надежда - объединиться с двумя другими партиями и попытаться выставить единый список в противовес республиканцам. Однако взаимная неприязнь между сторонниками Дугласа и Брекенриджа препятствовала активному сотрудничеству, а среди последователей Белла было слишком много бывших незнаек. Они не хотели иметь ничего общего с иммигрантами, почти в полном составе голосовавшими за Маленького Гиганта. Обратное, кстати, тоже верно. Таким образом, единые списки появились только в Нью-Йорке, Род-Айленде и Нью-Джерси, голоса в котором разделились (это весьма необычно для Америки, где штат обычно голосует целиком). В Пенсильвании южные и северные демократы также объединились, но уже без участия юнионистов.
Впрочем, все эти попытки абсолютно ни на что не повлияли, да и не могли повлиять. С приближением дня голосования 6 ноября для всей Америки становилось очевидно, что следующим президентом будет именно Авраам Линкольн. Собственно, так оно и произошло. Честный Эйб буквально разгромил своих противников в Новой Англии, победил объединенные силы демократов в Нью-Йорке и Пенсильвании, и, что самое главное - забрал себе Иллинойс, Индиану и Айову. Хотя в итоге он получил всего лишь 40% голосов избирателей, его триумф в коллегии выборщиков был неоспоримым - 180 голосов при необходимом минимуме в 152. Он даже выиграл в Орегоне и Калифорнии, которые считались надежными оплотами Демпартии на Западе. Брекенридж ожидаемо победил во всех штатах Глубокого Юга, а также в рабовладельческих Северной Каролине, Мэриленде и Делавэре, получив в итоге 72 голоса. Белл также выступил довольно неплохо, забрав Теннесси, Вирджинию и Кентукки - всего 39 голосов. А что же наш друг Стивен Дуглас?
Его результат иначе как провалом не назовешь. Несмотря на то, что он сумел заручиться поддержкой 21% избирателей (второй показатель на всеобщем голосовании), ему достались всего лишь жалкие 12 голосов выборщиков. Он победил только в Миссури (и то, с большим трудом) и набрал три голоса в Нью-Джерси. Для человека, искренне верившего в свою доктрину народного суверенитета, это стало тяжелым ударом. Более того, он небезосновательно считал именно себя единственным всенародным кандидатом. И собственно, результаты выборов это доказали - только он смог набрать голоса как на Севере, так и на Юге, а голосовали за него по всей стране. Но именно это-то и не позволило ему победить - партии, сделавшие ставку на своего, регионального избирателя, оказались куда успешнее. Это стало еще одним ярким симптомом грядущего раскола Америки, и Маленький Гигант крайне болезненно переживал происходящее. Его и так не блестящее здоровье начало стремительно ухудшаться. Однако о дальнейшей его судьбе мы расскажем чуть позже, а пока узнаем, как развивались события дальше.
Не подлежит сомнению, что республиканцы добились грандиозного успеха. Партия, всего второй раз в своей истории участвовавшая в выборах, сумела не просто одержать победу, но и сделать это с огромным отрывом. Даже если сложить все голоса противников Линкольна, у Честного Эйба их все равно оказалось бы больше (впрочем, мы не знаем, как бы повели себя избиратели, если бы у него был всего один соперник). Но важно было даже не это. Если четыре года назад Бьюкенен смог забрать ключевые северные штаты, то теперь демократам не оставили там ни единого шанса. Линкольн получил более 60% голосов северян, на полмиллиона больше, чем Фримонт в 1856 году. Более того, республиканцы значительно усилили свои позиции и в Конгрессе, сохранив лидерство в Палате представителей и вплотную приблизившись к демократам в Сенате. Это означало лишь одно - Север теперь был единым в своем стремлении противостоять амбициям южных плантаторов. Как метко выразился Чарльз Френсис Адамс, чьи отец и дед проиграли свои выборы кандидатам-южанам, "наконец-то свершилась великая революция!.. Страна раз и навсегда покончила с правлением рабовладельцев!"
Но была в США еще одна, немногочисленная, но крайне влиятельная группа людей, радовавшихся успеху Линкольна не меньше самих республиканцев. Это, конечно же, были Йенси, Раффин и их присные, которые успешно развалили свою партию, привели к победе северного кандидата и теперь готовы были приступать к завершающей части своего плана по уничтожению Союза.
Под флагом Пальмы
7 ноября 1860 года по всему Северу состоялось несметное количество праздничных мероприятий, посвященных победе Авраама Линкольна. Люди собирались на площадях, пели, танцевали и кричали бесконечные "ура" в честь своего кандидата. Как выразился Фредерик Дуглас, "в течение 50 лет требовательная, надменная и властная рабовладельческая олигархия диктовала нам свои законы. Но избрание Линкольна подорвало их авторитет и покончило с их правлением". Один из друзей Чарльза Фрэнсиса Адамса писал ему: "Политический небосклон, наконец-то, очистился. Мне кажется, настают хорошие времена". И многие северяне действительно так думали. Однако они не знали, что в сотнях милях к югу, в Чарльстоне, атмосфера была не менее, а может, и более праздничной.
И действительно - жители города практически в полном составе устроили себе неофициальный выходной и высыпали на улицы, где организовали грандиозное пиршество с танцами и фейерверком. К ликующей толпе обратился Роберт Ретт: "Долгая ночь нашего угнетения и унижения, наконец, заканчивается. Впереди нас ждет рассвет новой Южной Конфедерации". В ответ раздался настоящий рев, который, по свидетельству очевидцев, не смолкал несколько минут. Ему вторил и Эдмунд Раффин: "Независимость Юга была мечтой всей моей жизни. Но добиться ее можно только сецессией Южной Каролины". Старый вирджинец знал, о чем говорил. Если бы Южная Каролина, настоящая душа и сердце Юга, вышла из состава Союза, то и остальные хлопковые штаты вскоре последовали за ней. И пожиратели огня из Штата Пальм начали готовиться к этому задолго до избрания Авраама Линкольна.
Ведомые Реттом и его товарищем публицистом Джоном Таунсендом, автором известного памфлета "Конец рабства в Союзе, и его процветание вне его", еще летом организовали так называемую "Ассоциацию 1860 года". Эта организация устраивала публичные собрания, а также печатала листовки и другие агитационные материалы, в которых призывала к немедленному выходу из состава страны в случае победы республиканцев. В ответ на резонные предложения подождать и посмотреть, что же будет делать Линкольн после победы, Таунсенд лишь отмахивался: "зачем ждать, пока они начнут действовать? Мы все знаем, чем это закончится". Ассоциацию поддержал и губернатор Южной Каролины Уильям Гайст. В октябре он выпустил специальное послание к заксобранию штата, в котором рекомендовал "в случае избрания Линкольна, немедленно созвать конвенцию, на которой мы можем обсудить наши ответные действия". Он также значительно усилил милицию штата, набрав несколько новых подразделений на случай непредвиденных обстоятельств.
Но что же все-таки двигало этими людьми? Почему они так страстно желали покинуть страну, которую 80 лет назад сами же и основали вместе со своими братскими колониями? Ответ был прост. Несмотря на целый хор послевоенных заявлений о том, что причиной сецессии было все, что угодно, только не рабство, сами пожиратели огня прекрасно знали, что дело именно в нем. И, более того, абсолютного не скрывали это. Как высказался редактор чарльстонской газеты "Дэйли Курьер" Уильям Бойс, "необходимость отделения вызвана поддержкой республиканцами прав негров. Единственным логическим финалом этого будет их эмансипация... Если Юг смирится с существованием республиканской администрации, эмансипация будет всего лишь вопросом времени". Но ведь Линкольн не раз заявлял, что всего лишь выступает против распространения рабства и не собирается трогать его там, где оно уже существует. А это неважно, говорили сепаратисты. Во-первых, кто ему поверит, а, во-вторых, отказ от распространения рабства тоже означает его смерть. Как верно подметил историк Дуглас Эджертон, "Лишенные возможности переехать на новые территории или захватить Кубу, плантаторы вынуждены были бы продавать свой излишек рабов за бесценок, обрушив таким образом невольничий рынок. Они бы лишились 430 миллионов долларов, которые в свое время вложили в этот прибыльный бизнес. У них оставалось всего два пути: либо признать результаты выборов и смириться с последствиями, либо отделиться и защищать свое имущество, но при этом пойти на риск Гражданской войны". И надо ли говорить, что в итоге они выбрали второе.
Необходимо также учитывать, что из себя представляла Южная Каролина в то время. Наряду с Миссисипи, это был единственный штат, в котором несвободное черное население составляло большинство (около 57 процентов). Практически вся его экономика была заточена на производство и продажу хлопка, и все попытки хоть как-то диверсифицировать ее встречали яростное сопротивление плантаторов и в конечном итоге сводились на нет самой системой рабовладения. Даже железные дороги, связывавшие Чарльстон с внутренними округами, не смогли стимулировать промышленность и служили исключительно для вывоза хлопка на экспорт. Южнокаролинцы в еще большей степени, чем жители остальных хлопковых штатов, стали заложниками собственной сверхприбыльной системы хозяйствования и теперь должны были либо бороться за нее до конца, либо все потерять.
Страх перед разорением и сломом привычного образа жизни быстро трансформировался в ненависть ко всему северному, особенно, к Республиканской партии. Как писал корреспондент лондонской "Таймс", "В самых темных уголках человеческой души не существует более сильной и жестокой ненависти, чем та, что южнокаролинцы испытывают к янки". "Ничто в мире не способно заставить нас жить вместе с жестокими и лживыми любителями негров из Новой Англии", - говорили сами жители Штата Пальм. И слова у них не разошлись с делом.
5 ноября, за день до выборов, заксобрание Южной Каролины постановило закупить оружие на общую сумму 100 тысяч долларов, а также приняло закон о том, что все свободные черные, проживающие на территории штата (их было не более 3 процентов от общего количества чернокожего населения) должны либо немедленно покинуть его территорию, либо выбрать себе хозяев. Плантаторы совершенно не собирались терпеть у себя потенциальную пятую колонну. Закрывал заседание Роберт Ретт, произнесший проникновенную речь о том, что отделение неизбежно, и что янки слишком "бесхребетны, чтобы драться". Как обычно, его слова были встречены аплодисментами. Лишь немногие, подобно конгрессмену Милледжу Бонэму, понимали, что Ретт жестоко ошибается. "Я сражался вместе с ними в Мексике, - сказал он своему соседу, - и они точно не трусы". Но его никто не слушал.
Как только до Южной Каролины дошли официальные вести о победе Линкольна, события лишь ускорили свой оборот. В течение трех дней свои посты покинули оба сенатора, все окружные судьи и федеральный сборщик налогов в порту Чарльстона. За ними последовали и остальные представители власти штата. В конце месяца Ретт отправил президенту Бьюкенену письмо с предупреждением не вмешиваться в "мирный процесс, иначе прольется кровь". Тот, по своему обыкновению, реагировал крайне медленно и нерешительно, и лишь 3 декабря выступил с официальным обращением, в котором попытался успокоить своих южных соотечественников и примирить враждующие стороны. Он снова обвинил во всех грехах аболиционистов, заявив что "непрекращающиеся агрессивные нападки на рабство в северных штатах... оказали тлетворное влияние на рабов и породили в них напрасную надежду на свободу". При этом президент заметил, что сама по себе сецессия является неконституционной, но федеральное правительство не может ничего сделать, чтобы силой заставить штаты остаться в составе республики. Единственный шанс спасти страну, говорил он, "это забрать Кубу у Испании и сделать рабство легальным на всех территориях".
Можно только представить себе, с каким отвращением эта речь была встречена на Севере. Мало того, что Бьюкенен вновь открыто занимает сторону Юга, так он еще и предлагает северянам отказаться от всего, за что они голосовали на выборах! Как писала одна газета из Филадельфии, он "сделал все возможное, чтобы отдать нацию в руки врагов". Сьюард смеялся над беспомощностью президента: "он сказал... что штаты не могут выйти из Союза, пока сами того не захотят". Даже демократы открыто осуждали его за бесхребетность: "Вместо того, чтобы поступить как Джексон (в 1832 году), президент беспомощно наблюдает за развалом Союза и нагло обвиняет в этом Север", - плевался конгрессмен Джон Логан. Но, самое интересное, что и южане были в ярости из-за того, что Бьюкенен объявил сецессию незаконной. Многие южные сенаторы написали официальные протесты, а министр финансов Хоуэлл Кобб даже подал в отставку. Вот таким нелепым образом уходящий президент вновь настроил против себя всю страну. А в это время Авраам Линкольн лишь наблюдал за происходящим из Спрингфилда, не в силах что-либо предпринять. До марта 1861 года у него не было никакой возможности повлиять на происходившие в стране события. У Бьюкенена же такая возможность была, но он вновь предпочел не делать ничего.
Наконец, 17 декабря в столице Южной Каролины городе Колумбия собралась конвенция, которая должна была определить дальнейший статус штата в составе страны. Не желая использовать для этой цели официальное правительственное учреждение, делегаты встретились в Первой Баптиской Церкви. Когда прохожий спросил дорогу к дому для умалишенных, Джеймс Петигрю, один из немногих противников отделения, ответил: "Это за городом". Затем он показал на церковь и сказал: "хотя все его обитатели сейчас там".
И именно этим людям и предстояло решить судьбу своего штата и всего Союза в целом. 90 процентов участников были рабовладельцами, поэтому результат был заранее известен. Однако в их работу неожиданно вмешался случай - Колумбию накрыла вспышка оспы. Если это и был знак свыше, то он не был услышан, и конвенция переехал в Чарльстон, в то самое здание, где полгода назад прошел злополучный съезд Демпартии. 20 декабря состоялось голосование, в результате которого все 169 членов собрания высказались за сецессию. По окончанию подсчета голосов президент конвенции Дэвид Джеймисон официально объявил, что "Союз, существующий между Южной Каролиной и другими штатами, настоящим расторгается." Его слова были встречены бурными овациями, а на улицах собралось несметное количество людей, принявшихся веселиться и праздновать так, будто они только что выиграли войну. Закончив со всеми формальностями, Джеймисон вышел на улицу и провозгласил перед всеми собравшимися, что "Штат Южная Каролина теперь является независимым содружеством". Ликованию жителей Чарльстона не было предела. Люди зажигали факелы, пели песни, устраивали фейерверки и поглощали горячительные напитки в неописуемых количествах. А в это время тот же Джеймс Петигрю с отвращением заметил, что Южная Каролина "слишком мала для независимой страны и слишком велика для сумасшедшего дома".
Итак, роковой шаг был сделан. Дорога, на которую вступила страна в 1848-м, а то и еще раньше, в 1820 году, наконец-то, привела ее к катастрофе. Однако это было только начало. Конвенция продолжила свою работу и на следующий день приняла официальную Декларацию об отделении, в которой было сказано, что "рабовладельческие штаты более не имеют возможности распоряжаться собой и защищать себя в составе Союза, и что федеральное правительство отныне является их врагом". В тот же день делегаты составили обращение к своим братским штатам, в котором пожаловались, что республиканцы "лишили нас доступа к самым плодородным землям в мире..." и призвали соседей "присоединиться к нам и создать конфедерацию рабовладельческих штатов". Долго упрашивать их не пришлось.
Дурной пример заразителен
После провозглашения независимости Южной Каролины на Юге установилось неожиданное затишье. С одной стороны, всем жителям хлопковых штатов требовалось время, чтобы переварить происходящее, а с другой - наступало Рождество, во время которого большинство американцев предпочитало не заниматься важными государственными делами. Однако практически сразу после праздников, 7 января 1861 года, состоялась конвенция штата Миссисипи, на которой делегаты должны были решить тот же вопрос, что стоял перед их собратьями. Надо сказать, что губернатор Джон Петус еще в ноябре прошлого года созвал заксобрание штата на специальную сессию, посвященную возможному отделению. Однако когда Штат Пальм все же покинул Союз, у губернатора внезапно закрались опасения по поводу разумности такого шага - все-таки Южная Каролина и Миссисипи нигде не граничили друг с другом и в случае конфликта с федеральным правительством могли быть легко изолированы. Но его успокоил сенатор Джефферсон Дэвис, который был уверен, что после того, как два самых важных хлопковых штата объявят о своей независимости, к ним тут же присоединятся остальные. "У плантаторских штатов есть настолько важные общие интересы, что рано или поздно союз между ними неизбежен", - говорил он. И был абсолютно прав.
9 января Миссисипи проголосовал за отделение, а вскоре его примеру последовал и остальной глубокий Юг. На следующий день о сецессии объявила Флорида, 11 числа - Алабама, 19-го - Джорджия, а 26-го - Луизиана. Оставался лишь Техас, губернатор которого Сэм Хьюстон выступил резко против такого опрометчивого шага. Герой Техасской революции был не в восторге от результатов выборов, но считал, что это не дает штатам право просто так выходить из состава страны. Он даже отказался созывать заксобрание или какой-либо другой орган для обсуждения этого вопроса. Тем не менее, местные радикалы, ведомые сенатором Луисом Уигфолом, наплевали на его мнение и организовали конвенцию в Остине, которая быстро решила вопрос в пользу отделения. Однако старый вояка не сдался и объявил, что решения конвенции должны быть ратифицированы на всеобщем референдуме. Но он просчитался. Техасцы большинством голосовом утвердили ее постановления, и 1 февраля Штат Одинокой Звезды официально объявил о сецессии. Хьюстон продолжал сражаться - он заявил, что Техас просто возвращается к своему статусу независимой республики и не собирается вступать в новую Конфедерацию. Тут уже члены заксобрания не стерпели и попросту отправили героя Сан-Хасинто в отставку.
Пожиратели огня праздновали победу. Их мечта свершилась - все штаты глубокого Юга покинули Союз, власть в котором захватили ненавистные черные республиканцы. Южная Каролина высказалась единогласно, а в остальных штатах за сецессию проголосовало в среднем 80 процентов делегатов. Нигде, кроме Техаса, всенародный референдум не проводился, однако не подлежит сомнению, что жители в массе своей поддерживали решение об отделении. Но почему, ведь большинство людей в южных штатах никогда не владело рабами?
Да, рабовладельцы действительно были в меньшинстве (хотя в Южной Каролине и Миссисипи их процентное отношение и было крайне внушительным - 46 и 49 процентов соответственно). Но, во-первых, правящую верхушку во всех хлопковых штатах составляли как раз крупные плантаторы, и они сделали все возможное, чтобы убедить своих сограждан присоединиться к их борьбе. Как говорил южнокаролинский конгрессмен Эшмор, "наш фермер знает, что честь его жены и дочери не может быть в безопасности, если рабы будут свободно разгуливать по округе". Газета из Алабамы так наставляла своих читателей: "Север собирается освободить негров, чтобы смешать их с бедняками с Юга... Вы любите свою мать, жену, сестру, дочь? Если мы останемся в Союзе, то уже через десять лет и они, и ваши дети будут рабами негров!" Комментировать такие бредни совершенно не хочется, но многие люди были настолько накачены пропагандой, что действительно в них верили.
Во-вторых, свободные фермеры и рабочие были слишком сильно встроены в существующую экономическую систему. Они производили сельхозинвентарь, служили надсмотрщиками и управляющими на плантациях, занимались вывозом хлопка и обслуживали речной и железнодорожный транспорт. Многие южные йомены, которые не могли позволить себе купить рабов, часто арендовали невольников на время сельхозработ. Они привыкли к своему особому укладу жизни и совершенно не готовы были с ним расставаться. Ну и, наконец, в третьих, они считали себя частью высшей расы, которая всегда будет стоять неизмеримо выше бессловесного и бесправного черного населения. Губернатор Джорджии Джозеф Браун так высказался на эту тему: "У нас даже самый бедный белый рабочий не принадлежит к низшему классу. Негр никогда не будет ему ровней... Он принадлежит к единственной истинной аристократии - к белой расе". Большинство южан вполне было согласно с утверждением, что "наша демократическая свобода существует только потому, что у нас есть черные рабы, само существование которых обеспечивает равенство среди свободных людей. Свобода без рабства невозможна". Как видите, подобные формулировки были в ходу задолго до знаменитого произведения Оруэлла.
Боялись ли южане силового ответа со стороны Севера? Не особенно. Абсолютно не желая на тот момент войны (все-таки, это большие риски и серьезные убытки), южные элиты, тем не менее, были уверены, что нация торгашей, клерков и пацифистов просто не будет сражаться. Один из радикальных сепаратистов шутил по этому поводу: "Вы можете ударить янки по лицу, и он подаст на вас в суд, но драться не будет". "Мысль о том, что северяне, погрязшие в судебных тяжбах и зарабатывании денег, смогут организовать поход против восьми миллионов людей, является абсурдной", - вторил ему другой. Южнокаролинский сенатор Джеймс Чеснат, чей дом будет в 1864 году сожжен солдатами Уильяма Шермана, похвалялся, что сам "выпьет всю кровь", пролитую в результате этого конфликта. Если бы он знал, сколько тонн этой жидкости прольется за последующие 4 года, он бы, скорее всего, молчал.
Вышесказанное, впрочем, совершенно не означает, что на Юге не было людей, понимавших, чем все обернется. Александр Стивенс писал: "Я почти уверен, что будет война. Революцию гораздо проще начать, чем закончить, и люди, которые ее начинают... чаще всего сами становятся ее жертвами". Участники Мексиканской войны вспоминали, как сражались вместе с северянами и знали, что те воюют ничуть не хуже "южных рыцарей". Было также много тех, кто предпочел сохранить верность своей стране, считая себя именно патриотами Союза, на не родного штата. Жители горных районов Алабамы и Джорджии, где рабства практически не существовало, не видели никакого смысла в сецессии и практически единодушно выступили против нее. Достаточно сказать, что во время Гражданской войны во всех конфедеративных штатах, кроме Южной Каролины, были подразделения, воевавшие на стороне Союза.
Однако пока что эти люди были в явном меньшинстве. Слишком много было уже сделано, слишком серьезные экономические интересы стояли на кону, и южане в массе своей были уверены, что их ожидает великое будущее. Но чтобы оно стало реальностью, и чтобы наглые янки и не подумали совать свой нос в дела Юга, необходимо было объединяться.
Республика Несвободы
Хотя угроза со стороны Севера и не рассматривалась в те дни всерьез, всем было понятно, что по одиночке маленьким новоиспеченным республикам не выжить. Поэтому уже 4 февраля 1861 года делегаты от всех семи штатов собрались на совместную конвенцию в Монтгомери, штат Алабама, родном городе короля сепаратистов Уильяма Йенси. Ее председателем был избран видный политик из Джорджии и бывший министр финансов Хоулл Кобб. Поначалу предполагалось, что конвенция лишь обозначит контуры будущего государства, но делегаты быстро решили взять на себя роль полноценного законодательного органа. Они назначили специальный комитет, задачей которого было разработать конституцию новой республики. Его члены справились с работой в рекордный срок, и уже через 4 дня свет увидела Временная Конституция Конфедеративных Штатов Америки.
Такая быстрота объяснялась тем, что она, по сути своей, представляла собой копию существовавшей Конституции США, но с некоторыми важными отличиями. Во-первых, вместо двухпалатного парламента вводился однопалатный (впоследствии это положение было отменено в Постоянной Конституции), а президентские полномочия ограничивались одним шестилетним сроком. Во-вторых, все неопределённые формулировки вроде "другие лица" или "лица, привлекаемые к службе или труду" были заменены на вполне конкретные слова "негры" или "рабы". А в-третьих, конституция запрещала принятие "любого закона, отрицающего и ограничивающего право собственности на черных рабов". Это означало, что свободным штатам вход в состав Конфедерации был закрыт. Ну и, разумеется, документ позволял стране расширяться на новые территории, где рабство также ничем не ограничивалось.
Следующим на повестке дня стоял вопрос о выборе главы нового государства. Делегаты даже и не думали о проведении всенародного голосования, ведь они и так уже представляли все отделившиеся штаты, а значит, по их мнению, имели право самостоятельно избрать президента. Почти все были уверены, что высший пост в стране должен достаться Джорджии, самому населенному и экономически развитому из всех семи штатов. Фаворитами считались трое - председатель конвенции Хоуэлл Кобб, бывший сенатор Роберт Тумбс и ветеран американской политики Александр Стивенс. Однако Кобб сразу же заявил, что категорически не готов взвалить на себя такую ношу, к тому же он считался юнионистом из-за поддержки им Компромисса 1850 года. Шансы Тумбса были высоки, но его репутация серьезно пошатнулась после того, как на одном из званых ужинов в Монтгомери он напился в стельку и вел себя откровенно неподобающим образом. Стивенс же представлял умеренное крыло и на конвенции родного штата даже голосовал против сецессии, что явно не добавляло ему любви со стороны радикалов. Требовалось найти компромиссного кандидата.
И такой человек нашелся. Им оказался Джефферсон Дэвис, сенатор от Миссисипи, герой Мексиканской войны и военный министр в кабинете Пирса. Благодаря своему армейскому прошлому он поначалу рассматривался как лучший выбор на должность руководителя оборонного ведомства, да и сам явно метил на это место. Однако после дебоша, устроенного Тумбсом, делегаты все чаще начали задумываться именно о его кандидатуре. К тому же, хотя Дэвис представлял крупную плантаторскую аристократию и всегда выступал за интересы Юга и права отдельных штатов, он не считался радикалом и никак не был связан с пожирателями огня. Это и решило дело в его пользу - 9 февраля он был единогласно выбран первым в истории президентом Конфедеративных Штатов Америки.
И тут у читателей может возникнуть резонный вопрос - а где же Йенси, Ретт, Раффин и другие знаменитые пионеры сецессии? Почему они даже не рассматривались на высшие должности в новом правительстве? А весь фокус в том, что они уже выполнили свою работу на сепаратистских конвенциях, и теперь оказались просто не нужны. Революциям всегда нужны харизматичные лидеры, яркие ораторы и идейные предводители. Но когда пыль оседает, и новой нации приходится браться за каждодневную работу, то тут уже требуются прагматичные и спокойные политики, способные действовать с холодной головой. Да, Йенси еще побудет сенатором от Алабамы, но никогда не получит того влияния на политику Юга, что он имел в те судьбоносные дни. Ретту и Раффину и вовсе не достанется ничего. Как говорится, мавр сделал свое дело - мавр может уходить.
Раз президентом стал миссисипец, то должность вице-президента уж точно должна была достаться представителю Джорджии. Кобб продолжал отнекиваться, а Тумбс - пить как лошадь, поэтому единственным вариантом оставался Стивенс. Тот тоже поначалу явно не хотел стоять у руля движения, против которого сам же и выступал. Но новоиспеченным конфедератам как раз и требовался такой человек, который мог бы привнести в политику страны умеренность и создать ей благоприятный имидж в глазах еще не определившихся пограничных штатов. После долгих уговоров Алекс, как его называли друзья, все же сдался и 11 февраля, аккурат в свой день рождения, был приведен к присяге в качестве вице-президента Конфедерации. А через неделю, 18 числа, состоялась инаугурация Джефферсона Дэвиса. Следует оговориться, что эти назначения носили временный характер - официально оба вступили в должность уже в феврале 1862 года после прошедших в ноябре безальтернативных выборов.
Пожалуй, иронично, что самую знаменитую речь в истории КША, ставшую своеобразной квинтэссенцией идеологии Конфедерации, произнес как раз Стивенс, имевший репутацию сдержанного и умеренного политика. В своем выступлении 21 марта 1861 года в Саванне Алекс объяснил, на каких принципах было основано новое государство, и почему Юг был вынужден прибегнуть к сецессии:
"Новая конституция навсегда разрешила все волнующие вопросы, касающиеся нашего особого института - африканского рабства ... и надлежащего статуса негра в нашей форме цивилизации. Это и было непосредственной причиной недавнего разрыва и нынешней революции...
(Прежние) идеи были в корне неверными. Они зиждились на предположении о равенстве рас... Наше новое государство основано на абсолютно противоположной идее. Его основанием, его краеугольным камнем, является великая правда, что негр не равен белому человеку, что рабство, то есть подчинение высшей расе, является его нормальным и естественным состоянием. Таким образом, наше государство является первым в истории человечества, основанным на этом великом физическом, философском и моральном принципе... Множество государств было основано на принципе подчинения... определенных классов одной и той же расы. Это было и является нарушением законов природы. Наша система их не нарушает. Для нас все люди белой расы... равны перед законом. Но не негр. Его обязанность - подчиняться... "
После войны многие видные деятели Конфедерации пытались обелить себя и заявляли, что мол рабство вообще не являлось причиной выхода из Союза, а сам Стивенс усиленно делал вид, что его неправильно поняли. На взгляд автора, в этой речи просто не существует абзацев, которые можно было бы толковать двояко. Ее полный текст очень легко найти в Сети, и все желающие могут сами убедиться, что именно необходимость сохранения и расширения рабовладения и стали главным мотивом будущих конфедератов пойти на этот роковой шаг.
Но в те дни мало кто осознавал всю серьезность сложившегося положения. Южане с оптимизмом смотрели в будущее и полагали, что их новая республика будет лишь расширяться, и скоро в ее состав войдут все 15 рабовладельческих штатов. Конфедераты особенно нуждались в поддержке развитого и густонаселенного Верхнего Юга, ведь на момент выхода они могли похвастать всего лишь 10 процентами белого населения США и 5 процентами их промышленного производства. Однако после отделения Техаса сепаратистский пыл поутих - пограничные штаты явно не горели желанием присоединяться к рабовладельческой революции. Причина этого была довольно простой - рабовладение не играло столь важной роли в их экономике.
Если в новообразованной Конфедерации чернокожие составляли более 40 процентов населения, то на Верхнем Юге их было всего 24 процента. 37 процентов семей в сепаратистских штатах владели рабами по сравнению со всего лишь 20 процентами в приграничье. Поэтому, когда конфедераты отправили туда своих представителей с целью прощупать почву на предмет возможного присоединения, реакция оказалась совсем не такой, которую они ожидали. Власти пограничных штатов решили предоставить своим гражданам самим решать, проводить ли конвенции об отделении или нет. В результате, жители Северной Каролины и Теннесси высказались однозначно против, а в Вирджинии, Арканзасе и Миссури конвенции собрались, но проголосовали против. В Кентукки и Делавэре посланникам и вовсе вежливо указали на дверь. Верхний Юг пока что сохранял верность Союзу.
Однако эта верность была весьма условной. Он зависела от того, какова будет реакция федеральных властей на сложившуюся обстановку, и попытается ли Север силой удержать мятежные штаты в составе страны. Пока у власти находился Джеймс Бьюкенен, можно было с уверенностью утверждать, что этого не произойдет. Но срок его полномочий стремительно подходил к концу, и 4 марта 1861 бразды правления должен был принять Авраам Линкольн. В отличие от Бьюкенена, Эйб никогда не скрывал, что считает сецессию обычным мятежом, а права штатов на отделение - не более чем "софизмом". "Союз старше любого из штатов, и вообще-то именно он и сделал их штатами. Так как до образования Союза (бывшие колонии) никогда не были штатами, то откуда же берется эта всемогущая доктрина прав штатов, которая утверждает, что имеет право уничтожить Союз?.. Бессрочность является фундаментальным принципом всех национальных государств. Ни одно государство не издает законов о своем собственном уничтожении... Ни один штат не имеет права покидать Союз по своему желанию. Он может сделать это только нарушив закон, в результате революции".
И уже совсем скоро Линкольн покажет всю серьезность своих намерений. Но о том, каковы были его первые шаги на посту президента и каким образом он собирался бороться с мятежом - обо всем этом мы узнаем уже в следующей части! Никуда не уходите, мы уже вышли на финишную прямую! Спасибо за внимание и до скорого!