Спуск начался с колодца.
Не того, что на площади — публичного, с воротом и ведром. Это был старый, заброшенный колодец во внутреннем дворике за алтарной апсидой собора. Его засыпали лет пятьдесят назад после того, как вода стала горькой и пахнущей серой. Но каменная шахта осталась, уходя в темноту.
Велика нашла его благодаря Зыбуну. Тот, невидимый для обычных глаз, просочился сквозь трещины в фундаменте и нарисовал ей в воздухе карту: колодец, узкий горизонтальный лаз, обрушившийся свод, и дальше — обширную пещеру. Путь в утробу.
Она шла не одна. Сзади, стараясь не шуметь, двигались Святослав и Весна. Они нашли её у колодца на рассвете, когда она готовилась к спуску. Их предложение помощи было неожиданным, но Велика, посмотрев в глаза Святославу и увидев там не охотничий азарт, а ту же усталую решимость, что была в ней самой, кивнула. Весна… с ней было сложнее. Велика чувствовала в ней двойственность, борьбу. Но Святослав доверял ей. И Велика, по какому-то древнему, забытому инстинкту, решила довериться его выбору.
Лютобора с ними не было. Он исчез после побега из тюрьмы. Но Велика чувствовала его присутствие где-то в городе, как тлеющий уголёк ярости и растерянности. Он придет, если будет нужно. Или нет.
Спуск по мокрым, скользким камням колодца был опасным. Они использовали верёвку, привязанную к толстому крюку, вбитому в каменную облицовку. Велика спускалась первой. Её старые руки, сильные от веков простой работы, уверенно цеплялись за выступы. Внизу пахло сыростью, глиной и чем-то ещё — сладковатым, гнилостным запахом старой боли.
Лаз был низким, приходилось ползти. Камни давили на спину, со свода капала ледяная вода. Велика ползла, чувствуя, как с каждым метром зов Скорби становится громче, навязчивее. Это уже был не тихий плач. Это был рёв. Немой, раздавленный толщей земли и камня, но от этого ещё более страшный.
После двадцати метров лаз расширился, обрушился вниз, и они вывалились в пространство.
Пещера.
Она была огромной. Её своды терялись в темноте где-то на высоте пяти или шести человеческих ростков. Но свет был. Исходил он от самого центра пещеры.
Озеро. Не воды. Слёз.
Оно занимало почти всю центральную часть пещеры, его поверхность была идеально гладкой, зеркальной, и светилась холодным, молочно-белым сиянием. Этот свет отражался от стен, покрытых кристаллами льда или соли, создавая призрачное, нереальное освещение. Воздух был ледяным, дыхание превращалось в пар.
И в центре озера, на небольшом каменном островке, стояла она.
Статуя. Та же, что и в соборе наверху, но иная. Здесь она не была опутана свинцовыми нитями. Она была… живой. Вернее, не живой. Дышащей. Из её глазниц, из раскрытого рта, из каждой трещины в камне сочились слёзы. Не каплями. Непрерывными, тонкими струйками, которые стекали в озеро, пополняя его. Статуя была не серой, а белой, прозрачно-белой, как лёд или горный хрусталь. И она плакала. Вечно. Немая агония, застывшая в крике, но никогда не прекращающаяся.
Велика стояла на краю озера, смотря на своё отражение в молочно-белой поверхности. Её лицо в этом свете казалось призрачным. Она чувствовала, как её собственная пустота вибрирует в унисон с этим плачем. Часть её была здесь. Заточённая, страдающая, но… целая. Не отравленная, не осквернённая. Просто пойманная в ловушку из чужих страданий.
— Господи помилуй… — прошептал Святослав, выбравшись из лаза следом за ней. Он смотрел на озеро слёз, на плачущую статую, и его лицо выражало не ужас, а глубокую, почти физическую боль. Он чувствовал страдание, исходящее от этого места. Оно било по нему, как волна.
Весна вышла последней. Она осмотрелась, её глаза, привыкшие анализировать, быстро оценили размеры пещеры, озеро, статую.
— Это источник, — сказала она тихо. — Всей скорби города. Он питает статую наверху. И она, в свою очередь, питает… — она не договорила, но Святослав понял. Питает «чудеса» епископа Филарета.
Велика шагнула вперёд, к самой кромке «воды». Она опустилась на колени, протянула руку, чтобы коснуться поверхности.
— Не надо! — резко сказала Весна. — Ты не знаешь, что это!
Но Велика уже коснулась.
Холод. Не физический. Душевный. Волна такого всепоглощающего горя, такой безысходной тоски, что у неё перехватило дыхание. Перед глазами промелькнули тысячи лиц — всех тех, чьи слёзы наполняли это озеро. Она увидела их боль, их потери, их страх. И увидела, как эта боль, вместо того чтобы раствориться, уйти в землю, была поймана, направлена сюда, в эту каменную урну, чтобы вечно питать страданиями живых страдания камня.
Она отдернула руку. На кончиках пальцев выступили крошечные кристаллики льда.
— Её нужно освободить, — прошептала Велика. — Но как? Разрушить статую? Тогда озеро… оно может выплеснуться. Залить всё. Всю пещеру. А может, и больше.
— А если забрать её, не разрушая? — предложил Святослав. — Если… если ты можешь принять её обратно? Вобрать в себя?
— Принять это? — Велика смотрела на озеро. — Это не просто моя Скорбь. Это скорбь тысяч. Если я вберу её… я не знаю, что со мной станет. Я могу перестать быть собой. Стать просто… сосудом для вселенской печали.
— Есть иной вариант, — раздался голос из темноты у входа в пещеру.
Они обернулись.
Из тени, из-за нагромождения камней, вышел Родогост.
Он был один. Без оборотней, без слуг. Одета он был просто, в дорожный плащ, но от него исходила такая концентрация воли, такой холодной, безжалостной силы, что воздух в пещере словно сгустился. Его жёлтые глаза, как у хищной птицы, были прикованы к Велике.
— Можно не забирать, — продолжил он, медленно приближаясь. — Можно превратить. Обратить Скорбь в Гнев. Но не в твой, чистый гнев. В гнев отравленный. В ярость всех тех, кого ты когда-то не защитила. Чьи молитвы остались без ответа. Чьи жертвы оказались напрасными.
Он поднял руку. В ней был не молот. Нож. Длинный, тонкий, из чёрного обсидиана, с рукоятью, обмотанной волосом — седым, старым. Волосом, как поняла Велика, самой жрицы, что когда-то приносила жертвы ей, Мокоши, а потом разочаровалась.
— Я не позволю тебе забрать это! — крикнул Родогост, и его голос, обычно глухой и ровный, сорвался на высокую, почти истерическую ноту. — Скорбь должна стать гневом! Ты должна возненавидеть! Возненавидеть их! — он махнул рукой в сторону Святослава и Весны, — …возненавидеть церковь, людей, сам этот мир, что отверг тебя! Только тогда ты станешь оружием! Оружием, которое сметёт старый порядок и построит новый! Наш! Порядок силы и крови!
Он бросился вперёд. Не к ним. К статуе. К островку в центре озера. Он прыгнул с края, и его ноги коснулись поверхности слёз. Они выдержали его — не как воду, а как упругую, студенистую массу. Он побежал по ней, его шаги оставляли на молочно-белой поверхности тёмные, дымящиеся следы.
— Остановите его! — закричала Весна, но Святослав уже двинулся.
Он не побежал по озеру — он бросился вдоль берега, чтобы перехватить Родогоста на другом side. Весна выхватила из-за пояса два тонких ножа — её настоящее оружие, которое она скрывала все это время.
Но Родогост был уже у статуи. Он взмахнул ножом, чтобы вонзить его в белый, плачущий камень.
И из темноты за статуей выросла тень. Не Зыбуна. Человеческая, но искажённая, сгорбленная. Оборотень. Не гибрид — полноценный зверь, огромный, с шерстью цвета грязного снега и горящими красными глазами. Волкодав? Нет, другой. Младший, более ярый. Он рыкнул и бросился на Родогоста, отвлекая его.
Началась битва.
Святослав, добежав до противоположного берега, столкнулся с двумя другими оборотнями, выскочившими из туннелей в стенах пещеры. Они были в гибридной форме — полулюди-полузвери, с клыками и когтями. Он выхватил свой освящённый крест — единственное оружие против такой нечисти. Крест вспыхнул серебристым светом, заставив оборотней отпрянуть с воем боли. Они не отступали, но и не решались приблизиться.
Весна вступила в бой с третьим. Она использовала не силу, а ловкость и знание анатомии. Её ножи метались, как жалящие осы, находили слабые места — сухожилия на ногах, шею под челюстью, глаза. Оборотень, несмотря на свою ярость, не мог поймать эту вертлявую, смертоносную тень.
А Велика стояла на краю озера, смотря на эту сцену. Её глаза были прикованы к Родогосту и оборотню, сцепившимся у подножия статуи. Родогост, отбиваясь кинжалом, пытался дотянуться до камня. Оборотень, обезумевший от ярости, рвал его плащ, пытался вцепиться в горло.
И тут Родогост совершил то, ради чего, видимо, и пришёл. Он не стал добивать оборотня. Он резко развернулся и ударил ножом не статую.
Озера.
Клинок чёрного обсидиана вонзился в молочно-белую поверхность. И там, где он вошёл, «вода» начала чернеть. Не просто темнеть. Гнить. Тёмные, маслянистые разводы поползли от места удара, как кровь из раны. И вместе с ними пошла волна. Не физическая. Волна отравленной скорби.
Велика почувствовала это первой. Это была та же отрава, что отравила её Гнев. Ненависть, разочарование, злоба тех, кто когда-то верил, а потом проклял. Тех, кого Мокошь не спасла. Тех, чьи слёзы теперь должны были не просто литься, а гореть ядом.
Статуя затрещала. Не от удара. От боли. Белый камень потемнел, покрылся сетью чёрных прожилок. Её плач стал хриплым, прерывистым. Из глазниц потекли уже не прозрачные слёзы, а густая, чёрная смола.
— Нет! — крикнула Велика. Она поняла. Родогост не просто хотел отравить Скорбь. Он хотел, чтобы она, Велика, вбирая её, вобрала и этот яд. Чтобы она сошла с ума. Стала чудовищем, которое он сможет контролировать. Или которое уничтожит всё на своём пути.
Она бросилась вперёд. Её ноги ступили на поверхность озера. Она не бежала. Она шла. Каждый шаг был мучительным. Холод прожигал её через подошвы, чужая боль била в мозг, как молот. Но она шла. К статуе. К своей части. К своему проклятию.
Родогост, увидев её, засмеялся — дико, торжествующе.
— Да! Иди! Прими свою участь! Стань тем, чем должна была стать! Богиней мести! Богиней конца!
Велика не слушала его. Она смотрела на статую. На свою Скорбь, которая теперь корчилась в агонии, отравленная. Она видела в её чёрных, искажённых чертах отражение собственного возможного будущего. Вечное страдание, умноженное на ненависть.
Она дошла до островка. Родогост отступил, всё ещё смеясь, его нож был готов для нового удара — может, по ней самой. Оборотень, раненный, ползал у его ног.
Велика подняла руки. Не для удара. Для объятия.
Она обхватила статую.
Контакт был мгновенным и сокрушительным.
Всё озеро скорби, вся накопленная за века боль, и теперь ещё и яд ненависти — всё это хлынуло в неё. Не как поток, а как взрыв. Её сознание, её пустота, её сама суть — всё было разорвано, затоплено, перемолото этой лавиной страдания.
Она закричала. Но не голосом. Всем своим существом. Криком, который был эхом крика статуи, криком тысяч, чью боль она теперь носила в себе. Криком пустоты, которая вдруг наполнилась до краёв, переполнилась и начала рваться.
Из её глаз, из её рта, из каждой поры её кожи хлынули слёзы. Но не обычные. Чёрные, как смола, густые, как расплавленный янтарь. Они стекали на белый камень статуи, смешивались с её чёрными слезами. И где они соприкасались, камень… менялся. Не разрушался. Превращался. Из белого и чёрного он становился… серым. Обычным, мёртвым камнем. Слёзы из его глазниц прекратились.
Статуя перестала плакать.
Но Велика плакала. Она стояла, обнимая окаменевшую, теперь уже просто глыбу серого гранита, и из неё лились чёрные потоки. Она вобрала в себя всё. И Скорбь, и яд. Всю боль города. Всю ненависть преданных последователей. Всё.
Её тело изменилось. Волосы, бывшие цвета болотной глины с седыми прядями, стали полностью седыми, белыми, как снег. Кожа, покрытая морщинами, стала прозрачной, почти восковой. А глаза… глаза стали ледяными. Не по цвету. По сути. В них не было ничего человеческого. Только бесконечная, бездонная холодная пустота, заполненная до краёв чужими страданиями.
Она отпустила статую, повернулась.
Родогост стоял, замерший, его смех застрял в горле. Он видел, что произошло. Его план сработал… но не так, как он ожидал. Она не сошла с ума от ярости. Она… приняла. Всю боль. И стала от этого не слабее. Сильнее. Но силой иного рода. Силой абсолютного, безмолвного, ледяного отчаяния.
— Что… что ты наделала? — прошептал он.
Велика посмотрела на него. Её ледяной взгляд заставил его отступить на шаг.
— Я положила конец страданию, — сказала она, и её голос был похож на скрип льда под ногами. — Теперь оно только во мне.
И тогда пещера ответила.
Свод над ними, и без того unstable, не выдержал резонанса, вызванного всплеском такой концентрации силы. Раздался оглушительный треск. С потолка посыпались камни, сначала мелкие, потом крупнее.
— Обвал! — закричала Весна, отскакивая от своего противника.
Хаос усилился. Оборотни, почуяв смертельную опасность, бросились к выходам. Святослав, прикрываясь крестом, побежал к Велике.
— Надо уходить! Сейчас всё рухнет!
Но Велика не двигалась. Она смотрела на трескающийся свод, и в её ледяных глазах не было страха. Была… усталость. Бесконечная усталость.
Зыбун, до сих пор остававшийся в тени, наконец проявился. Он не стал принимать форму. Он слился с самим озером слёз, которое теперь, лишившись источника, начало бурлить, пениться. Он создал в его центре воронку — огромную, затягивающую.
Велика почувствовала его призыв. Не словами. Ощущением. «Сюда. Это выход».
Она кивнула, повернулась к Святославу и Весне, которые уже добежали до неё.
— Уходите, — сказала она. — Это ваш шанс.
— А ты? — крикнул Святослав, перекрывая грохот падающих камней.
— У меня свой путь, — ответила она. — Спасибо. За попытку помочь.
Она развернулась и шагнула в чёрную, бурлящую воронку на месте озера. Её фигура погрузилась в молочно-чёрную пену и исчезла. Зыбун, создавший воронку, последовал за ней.
Святослав хотел броситься за ней, но Весна схватила его за руку.
— Нет! Ты погибнешь! Нам свой путь!
Она указала на один из боковых туннелей, куда уже убегали выжившие оборотни. Туннель, судя по потоку воздуха, вёл к поверхности.
Они побежали. Камни сыпались им на головы, пыль застилала глаза. Сзади раздался оглушительный грохот — основной свод пещеры рухнул, похоронив под собой и статую, и озеро, и Родогоста, который, видимо, не успел выбраться.
Они выскочили из туннеля в холодную ночь, на берег озера за городскими стенами. Сзади, из-под земли, доносился глухой гул, земля под ногами дрожала. Часть городского вала неподалёку просела, образовав провал.
Они лежали на мокрой траве, тяжело дыша, покрытые пылью и кровью. Рядом с ними вывалились из другого выхода трое оборотней, те, что выжили. Они, увидев людей, зарычали, но не напали — слишком были измотаны и напуганы. Они скрылись в лесу.
Святослав поднялся на локти, смотря на город, на провал в земле, из которого ещё валил пыльный дым.
— Она… она приняла всё на себя, — прошептал он. — Всю боль. Весь яд.
— Да, — сказала Весна, тоже поднимаясь. Её лицо было в крови, одежда порвана. — И теперь она ушла. Куда?
— На север, — сказал Святослав, вспоминая карту Игната, ту самую, что он видел в скриптории. — К последней нити. К Силе. И к Кощею.
Они сидели молча, слушая, как вдали начинается переполох в городе — крики, звон колокола, топот стражников, спешащих к месту обвала.
Их путь с Великой разошёлся. Она ушла в подземные потоки, унесённая Зыбуном, чтобы, возможно, вынырнуть где-то далеко на севере. Они остались здесь, на поверхности, в мире, который только что потерял часть своей накопленной скорби, но приобрёл новую, живую богиню, несущую в себе всю эту скорбь, умноженную на яд.
Святослав посмотрел на Весну. На женщину, которая была шпионом, убийцей, предательницей, а теперь стала его единственным союзником в этом безумном мире.
— Что будем делать? — спросил он.
Она вздохнула, вытерла кровь с лица.
— Выживать. И, может быть… попытаться догнать её. Чтобы в конце концов решить, кто мы — охотники или защитники. Или просто свидетели конца старой истории и начала новой.
Они поднялись и, поддерживая друг друга, пошли прочь от города, в сторону леса, оставляя за спиной руины пещеры, похороненные мечты Родогоста и эхо крика богини, которая только что приняла на себя всю боль мира и ушла в ночь, чтобы найти свою последнюю, самую тёмную часть.