Белоозеро. Тюремный подвал под Приказной избой.
Тюрьма в Белоозере не была отдельным зданием. Это была система подвалов, лабиринтов и каменных мешков под зданием Приказной избы и смежных строений. Здесь всегда царили полумрак, холод, текущий сквозь толстые стены от озера, и запах — смесь плесени, человеческих испражнений, ржавого железа и страха. Не просто страха наказания. Страха быть забытым здесь, в каменных недрах, где время текло иначе, и день не сменял ночь, а одна бесконечная темень сливалась с другой.
Лютобор сидел в одной из таких камер. Она была маленькой, метров три на три. Каменные стены, сырые на ощупь. Дверь — массивная дубовая, с узким глазком и засовом снаружи. Пол — земляной, утоптанный до твёрдости камня. Ни скамьи, ни соломы. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и думал.
Думал о том, как всё так быстро обернулось.
После бала он, как и планировал, проследил за Великой. Она вышла из палат Кудейара одна, её фигура растворялась в ночных улицах с удивительной для старухи ловкостью. Он шёл за ней, держась в тени, как учили в разведке. Она привела его не к дому вдовы Ульяны, а к старому, полуразрушенному амбару у самой городской стены, рядом с тем местом, где сбрасывали мусор и нечистоты.
И там его ждали.
Не она. Другие. Четверо крепких парней в одежде городской стражи, но без опознавательных знаков. Они вышли из темноты, окружили его. Он попытался сопротивляться — он был опытным бойцом, — но они действовали слаженно, без лишнего шума. Один ударил его дубинкой по ногам, когда он разворачивался. Другой — по голове, но не сильно, чтобы только оглушить. Он рухнул, и пока лежал, его обыскали, забрали оружие, а потом скрутили руки за спиной и надели на голову мешок.
Потом — долгий путь по каким-то переулкам, спуск по лестнице, скрип дверей. И вот он здесь.
Он не слышал обвинений. Никто не спрашивал его имени. Просто бросили в камеру и заперли. Это было хуже всего. Неизвестность. Он был уверен, что это дело рук Кудейара. Воевода заметил слежку и решил убрать помеху. Но зачем? Чтобы безнаказанно вербовать Велику для Кащея? Или чтобы убрать свидетеля своего сговора с ней?
Дверь скрипнула. Глазок открылся, чей-то глаз осмотрел камеру, потом засовы грохнули, и дверь распахнулась.
Вошли двое стражников в кожаных доспехах и с дубинками. За ними — человек в дорогой, но строгой одежде. Это был не Кудейар. Это был епископ Филарет. Его лицо, обычно спокойное и благодушное, сейчас было напряжённым, почти злым.
— Встать, — приказал один из стражников.
Лютобор медленно поднялся. Суставы заныли от холода и неудобной позы.
— Вы знаете, кто я? — спросил Филарет, не здороваясь.
— Епископ, — хрипло ответил Лютобор. — Ваше преосвященство.
— Правильно. И вы знаете, что совершили тяжкое преступление против города и веры?
Лютобор промолчал. Он ждал, что ему предъявят.
— Сегодня ночью, — продолжил Филарет, — был подожжен склад церковного хлеба, заготовленного для раздачи бедным на зиму. Пожар удалось потушить, но половина запасов уничтожена. И на месте преступления был найден… вот этот. — Он кивнул стражнику, тот протянул Лютобору небольшой предмет. Его личный талисман — костяной амулет в виде волка, который он носил на шее с тех пор, как его сестру сожгли. Амулет был обгоревший, закопчённый.
— Это подстава, — просто сказал Лютобор. В его голосе не было ни возмущения, ни страха. Была лишь усталая констатация факта.
— Подстава? — епископ усмехнулся. — Улики говорят иначе. Вы были замечены неподалёку от склада. Вы — чужак в городе. У вас при себе — языческий амулет. И вы… — он сделал паузу для драматизма, — …известный богохульник и враг церкви, если верить рассказам о ваших… методах в Устье.
Лютобор понял. Его не просто убрали. Его сделали козлом отпущения. Для чего? Чтобы отвлечь внимание? Чтобы дискредитировать церковную экспедицию? Чтобы убрать его, как потенциальную угрозу планам Кудейара и Филарета? Возможно, всё вместе.
— Мой единственный начальник — архимандрит Игнат, — сказал он твёрдо. — Требую, чтобы мне позволили написать ему. Он подтвердит мою миссию.
— Архимандрит Игнат далеко, — холодно ответил Филарет. — А здесь, в Белоозере, я — духовная и, в отсутствие воеводы (он сделал акцент на этих словах), светская власть. И я считаю, что вы — поджигатель и еретик. Возможно, связанный с той самой тёмной силой, что насылает на наш город забывчивость и прочие напасти.
Он подошёл ближе. Его глаза, маленькие и острые, как у крысы, впились в лицо Лютобора.
— Где ваши сообщники? Где те, с кем вы пришли в город? Где та старая карга, что притворяется знахаркой? Говорите, и, возможно, церковь проявит милосердие.
Лютобор смотрел на него. Он видел в этом человеке не святость, а ту же самую, знакомую ему по Родогосту, холодную, расчётливую жестокость, прикрытую благими намерениями. Такие были опаснее открытых врагов.
— Мой единственный сообщник — архимандрит Игнат, — повторил он. — Спросите у него.
Филарет ударил его.
Не кулаком — он был слишком хитер для этого. Он сделал знак стражникам. Один из них шагнул вперёд и ударил Лютобора дубинкой в живот. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких, он согнулся, но не упал.
— Вы упрямы, — вздохнул епископ. — Что ж. У нас есть время. И методы. Подумайте над своим положением. А пока… — он кивнул стражникам. — Обычные условия. Хлеб и вода раз в день. Посмотрим, как долго продержится ваша преданность далёкому начальнику.
Он развернулся и вышел. Стражники последовали за ним, захлопнув дверь. Засовы с грохотом задвинулись.
Лютобор остался один. Боль в животе была острой, но терпимой. Он выпрямился, снова опустился на пол. Его мысли работали быстро, несмотря на удар. Его схватили по приказу Филарета. Значит, епископ действует либо в сговоре с Кудейаром, либо в конкуренции с ним. Но зачем им нужно было устраивать поджог и валить всё на него? Чтобы создать видимость активности «еретиков» в городе? Чтобы оправдать какие-то свои действия? Например, арест Велики? Или… чтобы убрать его, Лютобора, как слишком ретивого охотника, который мог помешать их собственным планам на богиню?
Он сидел в темноте, прислушиваясь к звукам тюрьмы. Где-то капала вода. Где-то стонал другой узник. Время текло медленно, почти осязаемо.
Прошло несколько часов. Может, полдня. Дверь снова открылась. Вошёл не стражник. Вошёл тюремный лекарь — старый, сгорбленный человек с котомкой, из которой торчали склянки и пучки трав. Он был один.
— Вставать, — буркнул лекарь. — Осмотр. Говорят, тебя били.
Лютобор медленно поднялся. Лекарь подошёл, потрогал его живот, нащупал место удара.
— Ребро треснуло. Не сломано. Повезло. — Он достал из котомки склянку с мутной жидкостью и тряпицу. — Раздевайся до пояса. Надо зафиксировать.
Лютобор, стиснув зубы от боли, снял верхнюю одежду. Его торс, покрытый старыми шрамами и татуировками воина, был теперь ещё и украшен багровым синяком. Лекарь, казалось, не обратил на это внимания. Он смочил тряпицу в жидкости (от неё пахло полынью и чем-то горьким) и начал туго бинтовать ему грудь.
И вот, когда он наклонился, чтобы завязать узел сзади, Лютобор услышал шёпот. Тихий, едва различимый, прямо у своего уха.
— Не шевелись. Слушай.
Это был женский голос. Но не лекаря. Голос был знаком. Глуховатый, спокойный. Велика.
Лютобор замер. Он посмотрел на лицо лекаря. Оно было старым, морщинистым, с потухшими глазами. Но в этих глазах сейчас горел иной, знакомый огонь. Это была она. Под маской. Или под чарами.
— Они хотят сделать тебя виновным, — продолжал шёпот, пока её руки ловко завязывали бинт. — Чтобы убрать тебя и дискредитировать Игната. Филарет боится, что ты помешаешь его планам на меня. Или планам Кудейара. Они играют в одну игру, но с разными целями.
— Зачем ты здесь? — прошептал он в ответ, почти беззвучно.
— Ты делился табаком. В трактире. Это был… человеческий жест. В этом мире их мало. — Она закончила бинтовать, отошла на шаг, уже обычным голосом сказала: — Не двигаться сутки. Потом сменим повязку.
Потом, снова наклонившись, будто проверяя узел, прошептала:
— Ты не та, за кого себя выдаёшь. И я — не просто солдат.
Лютобор посмотрел на неё. В её переодетом лице он увидел не богиню, не колдунью. Увидел того же солдата, что и он. Того, кто прошёл через ад, но не сломался. Того, кто следует приказу, но внутри бунтует.
— Что мне делать? — выдохнул он.
Велика выпрямилась, сунула руку в свою котомку, будто доставая ещё склянку. Но вместо склянки она незаметно вложила в его сжатую руку что-то холодное, твёрдое, заострённое на одном конце.
— Выбор за тобой, — сказала она вслух, уже отходя к двери. — Можешь сидеть и ждать суда. А можешь… вспомнить, кто ты на самом деле. И кому служишь.
Она постучала в дверь. Стражник открыл, выпустил её. Дверь снова захлопнулась.
Лютобор остался один. Он разжал кулак. В ладони лежала заточенная рыбья кость. Длинная, гибкая, с идеально отточенным кончиком. Отмычка. Или оружие.
Он смотрел на неё. Его единственный глаз горел в полумраке камеры. Боль в боку пульсировала, напоминая о предательстве. О том, как его, верного слугу церкви, бросили в яму по надуманному обвинению. О том, как епископ, лицо веры, оказался таким же грязным интриганом, как и волхвы. О том, как его ненависть к колдовству была использована против него самого.
И его спасает та, кого он считал главным злом. Та, кого он хотел убить или посадить в клетку. Она, рискуя собой, пришла к нему. Не чтобы завербовать. Чтобы дать выбор.
«Ты не та, за кого себя выдаёшь».
Он всегда был солдатом. Человеком приказа. Оружием в руках тех, кто считал себя носителями добра. Но что, если добро — лишь маска? Что, если и церковь, и волхвы, и все остальные — просто бандиты, делящие шкуру ещё не убитого зверя? А зверь этот… он, Лютобор, сам был частью этой охоты.
Он сжал кость в кулаке так, что она впилась ему в ладонь. Боль была острой, чистой, проясняющей сознание.
Решение пришло не как мысль, а как действие. Он встал, подошёл к двери. Прислушался. Снаружи слышались шаги — один стражник патрулировал коридор. Он подождал, пока шаги не удалились, потом вставил заточенный конец кости в замочную скважину. Он не был вором, но базовые навыки отпирания замков у него были — часть солдатской подготовки.
Он повозился несколько минут, слушая лязг механизма внутри. Потом щёлкнуло. Засов поддался. Он осторожно потянул дверь на себя. Она открылась беззвучно — её, видимо, смазали недавно.
В коридоре было пусто. Тусклый свет факела в железном держателе на стене отбрасывал прыгающие тени. Лютобор выглянул. Стражник стоял спиной к нему в дальнем конце коридора, у лестницы наверх.
Лютобор вышел, прикрыв за собой дверь. Он двигался бесшумно, как и умел. Его босые ноги не издавали звука на каменном полу. Он подобрался к стражнику сзади. У того на поясе висел меч и связка ключей.
Лютобор не хотел убивать. Но он знал — если этот человек поднимет тревогу, всё кончено. Он вспомнил лицо епископа. Вспомнил поджог, в котором его обвинили. Вспомнил сестру в огне.
Он сделал быстрый шаг вперёд, обхватил стражника рукой за шею, перекрывая дыхание, а другой рукой — с зажатой костью — ткнул ему в бок, между рёбер, aiming for kidney. Стражник вздрогнул, захрипел, обмяк. Лютобор опустил его на пол, убедился, что тот без сознания, но жив. Снял с него меч и ключи.
Теперь у него было оружие. И путь наверх.
Он поднялся по крутой каменной лестнице. Вверху была ещё одна дверь, тоже запертая. Он подобрал ключ из связки, отпер. За дверью оказался подсобный этаж — здесь хранились припасы для тюрьмы: бочки с водой, мешки с сухарями, груды старой одежды. И ещё один стражник, спавший на бочке. Лютобор прошёл мимо него, не потревожив.
Ещё одна лестница, уже деревянная. И вот он в самом здании Приказной избы. Была ночь. В большом зале на первом этаже горел одинокий факел. Никого.
Лютобор подошёл к выходу. Дверь была заперта на тяжёлый засов. Он отодвинул его, приоткрыл дверь. Улица была пуста. Ночной холод ударил ему в лицо. Он был свободен.
Но он знал, что теперь он — беглый преступник. Обвиняемый в поджоге и нападении на стражу. Его лицо с шрамом знали многие. В Белоозере ему не скрыться надолго.
Он стоял на пороге, сжимая в руке чужой меч. Его мир — мир порядка, веры, чётких приказов — рухнул. Он остался один. С врагами со всех сторон. И с выбором, который ему дала богиня: продолжать быть орудием, или… стать чем-то иным. Может, таким же изгоем, как она.
Он сделал шаг в ночь. Холодный воздух наполнил его лёгкие. Боль в боку напомнила о себе. Он игнорировал её. У него была цель. Выяснить, кто его подставил. И зачем. А потом… потом он решит, что делать с этой свободой. И с той, кто её ему дал.
Он растворился в тёмных улицах Белоозера, оставляя за собой тюрьму, сломанный замок и двух оглушённых стражников. Его путь солдата церкви закончился. Начинался путь охотника за правдой. Или мстителя. Он ещё сам не знал. Но знал одно — назад дороги нет.