Телефон лежал на его тумбочке — экраном вниз, как всегда. Костя никогда не оставлял его экраном вверх. Говорил, что синий свет мешает спать. Я давно перестала задумываться об этом.
Будильник орал уже, наверное, минуту. Я лежала на боку, не в силах перевернуться быстро — живот на восьмом месяце не позволял никакой спешки. Костя спал. Вернее, делал вид, что спал, — я чувствовала это по дыханию. Слишком ровному. Слишком демонстративно ровному.
— Костя, — сказала я. — Костя, будильник.
Ничего. Грудная клетка поднимается, опускается. Ни единого движения.
Я со вздохом потянулась к его тумбочке. Рука едва доставала — кровать широкая, он лежал у дальнего края. Пальцы нашли телефон, я потянула его к себе.
Экран загорелся сам, когда я взяла его в руки.
Будильник. И под ним — сообщение в предпросмотре. Несколько слов, которые я успела прочитать раньше, чем поняла, что читаю.
«Ты сегодня такой был горячий. Хочу ещё»
Я нажала на будильник. Он замолчал.
В комнате стало очень тихо.
Костя повернулся. Открыл глаза — и увидел, что телефон у меня в руках. Что-то в его лице изменилось. Что-то очень маленькое, почти незаметное. Уголок рта. Веко.
— Спасибо, — сказал он и протянул руку.
Я отдала телефон.
Легла на спину — точнее, на полуспину, подложив под поясницу валик. Уставилась в потолок. В потолке была маленькая трещина у люстры, я её раньше не замечала.
— Ты чего? — спросил Костя.
— Ничего, — ответила я.
Он помолчал. Встал. Пошёл в ванную. Включил воду.
Я лежала и смотрела на трещину.
«Ты сегодня такой был горячий».
Вчера вечером он вернулся в половине двенадцатого. Сказал — задержался на работе, потом заехал к Серёге, у того что-то с машиной. Выглядел усталым. Поел разогретого супа, посмотрел полчаса телевизор, лёг спать. Меня поцеловал в макушку.
Я тогда ещё подумала: хорошо, что он не в духе разговаривать. Я тоже устала. Ноги отекали весь день, спина ныла, Варенька — так мы уже называли её между собой, хотя имя ещё не было окончательным, — Варенька ночью пинала меня изнутри так, что я почти не спала.
Из ванной донёсся звук включившейся электробритвы.
Я положила руку на живот.
— Варя, — сказала я тихо. — Ты слышишь меня?
Она не ответила. Спала, наверное.
***
Я встала, когда он уже ушёл. Оделась медленно, налила себе чай, съела полтоста с маслом — больше не лезло. Потом долго сидела на кухне и смотрела в окно.
Двор был обычный — деревья, детская площадка, скамейка, где старушки летом лузгают семечки. Сейчас скамейка была пустая. Октябрь.
Я думала.
Сообщение могло быть чем угодно. Могло быть другом, который по-дурацки пошутил. Могло быть случайно отправленным не туда. Могло быть...
«Ты сегодня такой был горячий».
Нет. Это было написано женщиной. Я не могла объяснить, как я это знаю, но знала. Это было написано женщиной, которая провела с моим мужем вчерашний вечер.
Я допила чай.
Встала, вымыла кружку, вытерла руки полотенцем.
Позвонила маме.
— Мам, ты сегодня свободна?
— А что случилось? — она умела слышать что-то в голосе, чего я сама ещё не слышала.
— Ничего. Просто хочу приехать.
— Приезжай, конечно. У меня пирог с капустой.
Я приехала к маме. Ела пирог. Мама смотрела на меня, ждала. Она всегда так делала — не спрашивала, просто ждала.
После второго куска я сказала:
— Мам, я взяла утром его телефон. Отключить будильник.
Мама молчала.
— Там было сообщение. В предпросмотре. Я не специально.
— Что в сообщении?
Я сказала ей.
Мама поставила чашку на стол. Аккуратно, без звука.
— Ты уверена, что правильно прочитала?
— Да.
— Может, это...
— Мам. — Я посмотрела на неё. — Я правильно прочитала.
Она помолчала долго. Потом встала, подошла ко мне, обняла сзади за плечи. Я уткнулась ей в руку лицом.
— Что ты будешь делать? — спросила она.
— Не знаю, — ответила я. — Пока не знаю.
***
Домой я вернулась в четыре. Костя приходил в шесть. У меня было два часа.
Я не собиралась рыться в его вещах. Это было бы унизительно — и для меня, и для ситуации. Ситуация и так была достаточно унизительной.
Я сделала ужин. Гречку с котлетами, салат из помидоров, хлеб. Накрыла на стол. Была пятница, в пятницу мы обычно ели вместе, не на бегу.
Он пришёл в шесть пятнадцать. Снял куртку, помыл руки, заглянул на кухню.
— О, котлеты. — Улыбнулся. — Я сегодня весь день мечтал о нормальной еде, в столовой было что-то несъедобное.
— Садись, — сказала я.
Мы ели. Он рассказывал что-то про работу — какой-то клиент, какие-то документы, дедлайн перенесли. Я кивала. Ела гречку. Думала, что котлеты получились суховатыми — надо было добавить больше лука.
— Ты молчишь, — сказал он.
— Устала.
— Спина?
— Всё нормально.
Он помолчал. Взял ещё котлету.
— Слушай, — сказал он, — я в субботу, наверное, к Серёге съезжу. С машиной ещё не разобрались до конца.
— К Серёге, — повторила я.
— Ну да. — Он не поднял глаза. — Часа на три, не больше.
Я отложила вилку.
— Костя.
— М?
— Кто тебе написал сегодня ночью?
Пауза была долгой. Он не поднял глаз сразу — смотрел на тарелку, потом на вилку в своей руке, потом куда-то мимо меня, на холодильник.
— Что ты имеешь в виду?
— Я взяла утром твой телефон. Отключить будильник. Экран загорелся.
Теперь он посмотрел на меня.
— Маш...
— Не надо, — сказала я. — Просто скажи мне правду.
Он замолчал. Долго молчал. За окном проехала машина, во дворе закричал ребёнок, замолчал.
— Давно? — спросила я.
Он опустил голову.
— Сколько, Костя?
— Три месяца, — сказал он тихо.
Три месяца. Я была на пятом месяце, когда это началось. Я ходила с огромным животом, мучилась изжогой, не могла нормально спать — а он три месяца врал мне, глядя в глаза.
— Кто она?
— Это не важно.
— Для меня важно.
— Маша, это... это никто. Это просто...
— Никто. — Я кивнула. — Понятно.
Я встала. Начала убирать со стола. Он схватил меня за руку.
— Маша, подожди. Давай поговорим.
— Я убираю со стола, — сказала я. — Ты мешаешь.
— Маша!
— Костя. — Я остановилась, посмотрела на него. — Я сейчас не готова говорить. Я вымою посуду, лягу спать. Завтра поговорим. Хорошо?
Он смотрел на меня растерянно — как будто ждал крика, слёз, скандала, а я не давала ему ничего этого.
— Хорошо, — сказал он наконец.
Я вымыла посуду. Приняла душ. Легла.
Он пришёл в спальню, лёг рядом. Долго ворочался. Я лежала неподвижно.
Варенька пнула меня изнутри — один раз, сильно, под рёбра.
— Слышу, — шепнула я ей.
***
Утром он встал раньше меня. Когда я вышла на кухню, кофе уже был готов — он знал, что я пью без кофеина, купил специальный, ещё в начале беременности. Стоял у окна со своей кружкой, смотрел во двор.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе.
Я налила себе, села. Он повернулся, сел напротив.
— Маша, я хочу объяснить.
— Хорошо, — сказала я. — Объясняй.
Он начал говорить. Я слушала. Он говорил то, что говорят в таких случаях — что это была ошибка, что он не понимал, что происходит, что она — просто коллега, что ничего серьёзного, что он не хотел меня ранить, что думал прекратить сам, что...
— Достаточно, — сказала я.
Он замолчал.
— Я слышу тебя. Всё это ты мне уже сказал. Ошибка, коллега, не серьёзно. Я поняла. Теперь слушай меня.
Он смотрел на меня.
— У меня восемь месяцев. Рожать через шесть недель. Я не буду сейчас разбираться с тем, что ты наделал, потому что у меня нет на это сил. Понимаешь? Физически нет. — Я говорила спокойно, и это было настоящее спокойствие, не показное. — После того, как я рожу, и после того, как пройдёт какое-то время — мы поговорим. Серьёзно поговорим. Но сейчас я не могу.
— Маша...
— И пока мы живём здесь вместе, ты заканчиваешь с ней. Сегодня. Я не буду проверять — я просто скажу тебе один раз. Если ты не закончишь — я узнаю. Я всегда узнаю. И тогда разговора не будет. Будет развод.
Он молчал.
— Ты понял меня?
— Да, — сказал он. — Понял.
— Хорошо.
Я допила кофе. Встала, ополоснула кружку.
— Я еду к маме на несколько дней, — сказала я. — Мне нужно побыть там. Ты можешь приезжать, если хочешь.
— Маша, подожди, нам надо...
— Всё, Костя. Больше не сегодня.
Я собрала сумку. Он стоял в коридоре, смотрел, как я застёгиваю молнию, надеваю пальто — медленно, через силу, потому что живот не давал нагнуться за сапогами.
— Дай помогу, — сказал он.
— Не надо.
Застегнула сама. Взяла сумку.
— Машенька, — сказал он. Тихо, как-то по-другому. — Прости меня.
Я посмотрела на него. На лицо, которое знала уже восемь лет. На первый седой волос у виска, который появился в этом году. На руки, которые умели держать меня так, что я засыпала за секунды.
— Не знаю, — сказала я честно. — Пока не знаю.
И ушла.
***
У мамы было хорошо. Тихо. Пахло пирогом и старым деревом — мамина мебель была ещё советская, я выросла с этим запахом.
Я спала на своей детской кровати, которая была уже маловата, но мама положила сбоку пуфик, чтобы я могла вытянуть ноги. Просыпалась поздно, ела мамину кашу, сидела с ней на кухне, разговаривала.
Мама не давала советов. Это было её лучшее качество — она никогда не говорила, что надо делать. Только слушала.
— Расскажи мне про неё, — попросила я на второй день.
— Про кого, про Варю?
— Ну да.
Мама улыбнулась. Мы начали разговор, который уже сто раз вели — про имя, про коляску, про то, как первые недели будет тяжело и нужна будет помощь.
— Я буду рядом, — сказала мама. — Столько, сколько нужно.
— Ты уже работаешь неполный день, — напомнила я.
— Работа подождёт. Внучка не подождёт.
Я засмеялась. Первый раз за эти дни — по-настоящему.
Костя звонил каждый вечер. Я брала трубку. Мы разговаривали коротко — он спрашивал, как я, я говорила, что нормально. Он больше не оправдывался. Просто спрашивал, нужно ли что-то привезти, как себя чувствует Варенька.
На третий день он приехал.
Позвонил в дверь — хотя у него был ключ. Мама открыла, пустила, поставила чайник и ушла куда-то в комнату. У мамы были отличные инстинкты.
Костя сел за кухонный стол. Принёс мандарины — я на них помешалась последний месяц, ела по пять штук в день.
— Как ты? — спросил он.
— Лучше.
— Спина?
— Меньше болит.
Он молчал. Я чистила мандарин.
— Я сказал ей, — произнёс он наконец.
Я не ответила.
— В тот же день. Написал, что всё. Она... — он запнулся. — Неважно, как она. Важно, что всё.
— Ты правда думаешь, что меня интересует, как она? — спросила я негромко.
— Нет. Прости. Я просто хотел сказать, что сделал.
— Я слышу.
Мандарин был сладкий. Я съела дольку, вторую. Варенька толкнулась — она любила, когда я ела что-то сладкое.
— Маш. — Его голос был другим. Надломленным, что ли. — Я очень испугался. Когда ты ушла. Я понял, насколько...
— Костя.
— Да.
— Я не готова к этому разговору. Ещё не готова. — Я посмотрела на него. — Но я слышу, что ты говоришь. Я запоминаю. И когда буду готова — мы поговорим. По-настоящему. Ладно?
— Ладно, — сказал он.
— А пока — на. — Я протянула ему дольку мандарина. — Они правда очень хорошие.
Он взял. Съел. Что-то в его плечах немного отпустило.
Мама через пятнадцать минут вернулась на кухню с невинным видом и поставила ещё чайник.
***
Домой я вернулась через пять дней.
Костя убрал квартиру — по-настоящему, не поверхностно. Вымыл полы, протёр пыль, разобрал завал в коридоре, который висел с августа. В холодильнике была еда — явно купленная вчера, свежая. На столе стояли мои любимые хризантемы, белые.
Я остановилась в прихожей.
— Ты убрался, — сказала я.
— Ну да. — Он стоял в дверях кухни, держал руки в карманах. Немного напряжённый.
— И цветы купил.
— Хотел... не знаю. Просто хотел.
Я прошла в комнату, поставила сумку. Посмотрела на хризантемы. Варенька дала один хороший пинок.
— Спасибо, — сказала я.
Мы жили дальше.
Не как раньше — как что-то другое, пока без названия. Я не прощала его и не гнала. Просто жила рядом, ждала, когда внутри что-то устаканится и станет понятно.
Он не пытался форсировать. Не устраивал сцен, не требовал разговоров, которые я ещё не могла вести. Делал что мог: готовил завтрак по выходным, возил меня на осмотры, ночью вставал за водой, когда я просила.
Однажды в ноябре, уже на последних неделях, я проснулась в три ночи от изжоги. Встала, пошла на кухню, выпила соды с водой. Сидела за столом, смотрела на ночной двор.
Он пришёл через минуту. Встрёпанный, в майке.
— Не спишь? — спросил он тихо.
— Изжога.
— Помочь?
— Уже прошло.
Он всё равно сел рядом. Мы молчали. За окном горел фонарь, желтоватый, немного мигал.
— Маш, — сказал он.
— М.
— Я знаю, что ты ещё не готова. Я не буду сейчас ничего говорить. Просто... — он помолчал. — Просто хочу, чтобы ты знала. Что я понимаю, что сделал. И что я... что мне очень жаль. По-настоящему.
Я смотрела в окно.
— Жаль — это слово, — сказала я. — Я пока не знаю, что с ним делать.
— Я понимаю.
— Но я слышу тебя.
Мы ещё посидели. Потом я встала, он подал мне руку — помочь подняться. Я взяла его руку.
Мы вернулись в спальню. Легли.
Варенька молчала — спала.
Я лежала и думала, что жизнь очень странная штука. Что всё то, что кажется катастрофой в три часа ночи, к утру как-то меняет форму. Не исчезает — нет, оно никуда не девается. Но форма другая.
Я не знала, что будет дальше. Не знала, смогу ли простить. Не знала, нужно ли прощать вообще.
Знала только одно: через несколько недель родится Варенька. И что бы ни было между мной и Костей — она родится. И я буду рядом. И мама будет рядом.
Остальное — потом.
***
Мама позвонила на следующий день после того, как я вернулась домой.
— Ну как вы там?
— Нормально, мам.
— Он ничего?
— Ведёт себя хорошо.
Пауза. Мама умела многое вложить в паузу.
— Ты помнишь, как папа однажды не пришёл вовремя с корпоратива? — сказала она вдруг.
— Ты про тот новый год?
— Ну да. Мне тогда звонила Лариса Петровна, соседка снизу. Говорит: видела твоего мужа в соседнем дворе, он шёл не один. Я тогда... Маша, я тогда такого себе нарисовала.
— И?
— И ничего. Оказалось, что он помогал Аркадию Михайловичу — помнишь, жил в соседнем доме, инфаркт у него был. Папа помог ему дойти до подъезда. Просто не сказал мне, потому что думал — мелочь, зачем говорить.
— Мама, — сказала я, — это другая история.
— Я знаю, что другая. — Она помолчала. — Я просто хочу сказать, что не всегда видишь то, что видишь. Иногда видишь больше, иногда меньше.
— Мама, я видела сообщение. Там было написано — «ты сегодня такой был горячий». Это не Аркадий Михайлович.
— Да, — согласилась мама. — Это не Аркадий Михайлович.
Мы помолчали.
— Мам, а ты как? Ты бы смогла? Если бы папа...
— Не знаю, — сказала мама. — Честно — не знаю. Мы не попали в такое. Может, потому что повезло. Может, потому что папа другой человек. Не знаю.
— Полезный ответ.
— Единственно честный, — возразила мама. — Те, кто тебе говорят, что точно знают — уходи или оставайся, — они тебе не помогают. Они успокаивают себя.
Я думала об этом потом долго. О том, что люди, которые дают советы в таких ситуациях, на самом деле всегда говорят про себя. Что они бы сделали. Что они бы хотели, чтобы кто-то сделал с ними. Что им страшно.
Нина, подруга с работы, сразу сказала: «Уходи, что тут думать. Изменил — всё, поезд ушёл». У Нины был тяжёлый развод пять лет назад, она растила дочку одна, и я видела, что она не про меня говорит — она говорит про то, что сама хотела бы услышать тогда.
Света, соседка, сказала: «Не торопись. У вас ребёнок. Всякое бывает в браке». У Светы муж пил запоями, она прожила с ним двадцать лет и только под шестьдесят наконец ушла. Я не хотела повторять её историю, но и её история не была моей.
Катя, с которой мы дружим с университета, не сказала ничего. Просто приехала с тортом, посидела, посмотрела на меня.
— Ты злишься? — спросила она.
— Не знаю. По-разному.
— Ревнуешь?
— Тоже не знаю. Мне скорее... обидно. Понимаешь? Обидно — это не то же самое, что ревность.
— Да, — сказала Катя. — Понимаю.
— Я была беременна. Я ходила с огромным животом, и я ела эту дурацкую несолёную еду, потому что давление, и не могла нормально спать. А он...
— Да.
— Это обидно. Что именно тогда.
— Да.
Катя не добавила ничего. Просто была рядом, ела торт, иногда клала руку на мою. Это была самая правильная реакция из всех, которые я получила.
***
Октябрь тянулся.
Я ходила на осмотры, пила витамины, делала специальную гимнастику для беременных, которую нашла в интернете. Готовила. Читала. Смотрела сериалы — глупые, про любовь, именно такие, которые не требуют думать.
Костя каждый вечер был дома. В семь, максимум в полвосьмого. Ни разу не сказал «задержусь» — а если звонили по работе, выходил в другую комнату, но всегда возвращался быстро.
Я не следила за ним. Это важно — я не следила. Не проверяла телефон, не спрашивала, не строила ловушек. Это было бы унизительно для нас обоих.
Но я замечала.
Замечала, что он стал другим — не резко, не театрально, а тихо. Вставал раньше, чтобы успеть сделать завтрак. Покупал продукты без списка — просто помнил, что нужно. В пятницу вечером предложил сделать ремонт в детской — сам предложил, сам купил краску, сам красил всё выходные, пока я сидела у мамы.
Детская получилась светлой. Бледно-жёлтой, почти сливочной. Он повесил мобиль — деревянный, со звёздами. Мама приехала посмотреть и сказала «хорошо», коротко и с чувством, что означало у неё высшую оценку.
— Он старается, — сказала мне мама потом, в кухне, вполголоса.
— Вижу.
— Это не значит, что ты обязана...
— Я знаю, мама.
— Просто вижу, что старается.
— Я тоже вижу, — сказала я. — Это я учитываю.
Слово «учитываю» прозвучало холодновато, я сама это почувствовала. Как будто я веду бухгалтерию. Может, и вела. Может, иначе было нельзя.
Ноябрь пришёл с холодом и снегом. Я уже почти не выходила — живот мешал, улицы скользкие, Костя запрещал ходить одной. Запрещал — это громко сказано, скорее просил. Провожал на осмотры, встречал, когда ехала к маме.
Однажды мы ехали с осмотра, и он включил радио. Там играло что-то старое — я не помню, что именно. Он повернул голову.
— Помнишь, — сказал он, — мы с тобой на это пели? Ещё до свадьбы, в машине.
— Не помню.
— Помнишь. Ты ещё слова путала и злилась.
Я посмотрела на него. На его профиль. На первый седой волос.
— Может, — сказала я.
Он улыбнулся — не мне, в лобовое стекло. Тихо, для себя.
Я отвернулась к окну.
Думала: восемь лет. Восемь лет я знаю этого человека. Знаю, как он пьёт кофе — слишком горячим, сразу. Знаю, что он смеётся над глупыми шутками и не смеётся над умными. Знаю, что он боится высоты и никогда не скажет об этом первым. Знаю, что спит на правом боку и иногда во сне говорит что-то неразборчивое.
Восемь лет.
И три месяца, которые я не знала.
***
Варенька родилась в воскресенье, в семь утра.
Всё случилось быстро — воды отошли в ночь с субботы, мы успели доехать, я успела позвонить маме. Костя держал меня за руку шесть часов — я иногда сжимала так, что он потом показывал синяки и смеялся.
Когда всё закончилось, и она закричала, и я услышала этот первый крик — я заплакала. Просто так. Сразу.
Костя тоже заплакал. Он стоял рядом, и я видела, как у него трясётся подбородок, и он отворачивался, а потом всё-таки не выдержал и закрыл лицо руками.
Мне её положили на живот. Красная, сморщенная, с тёмным пухом на голове. Она замолчала почти сразу — лежала и дышала. Крошечный нос, крошечные кулачки.
— Варенька, — сказала я.
Она не открыла глаза, но что-то в ней изменилось. Как будто услышала.
— Привет.
Костя наклонился рядом, осторожно, боясь коснуться.
— Можно? — спросил он у акушерки.
— Можно.
Он положил палец ей на ладошку. Она схватила — рефлекторно, крепко, как умеют только они.
Я смотрела на его лицо в этот момент.
Потом нас разлучили ненадолго — процедуры, всё как положено. Костя вышел в коридор, позвонил маме, родителям, всем. Я слышала его голос через стену — высокий, срывающийся: «родилась, всё хорошо, 3400, 51 сантиметр, Варенька».
Меня перевезли в палату.
Он пришёл, когда уже принесли её. Сел рядом с кроватью, смотрел.
— Она красивая, — сказал он.
— Она красная и сморщенная.
— Она красивая, — повторил он упрямо.
Я засмеялась. Тихонько, чтобы не разбудить её.
Мама приехала днём с пирогом, который у неё, конечно, не пропустили. Она стояла за стеклом в коридоре и смотрела, и я видела, как она прикладывает к глазам платок и делает вид, что не плачет.
Мы с ней потом разговаривали в телефон — она снаружи, я внутри.
— Ты как? — спросила мама.
— Устала. Счастлива. Не знаю, как одновременно, но вот так.
— Это нормально, — сказала мама. — Именно так и бывает.
***
Прошло полгода.
Варенька переросла первый размер, перешла на второй, начала улыбаться по-настоящему — не рефлекторно, а именно на голоса. На мой голос, на мамин, на Костин.
Мы с Костей разговаривали. По-настоящему, как я и обещала. Это был не один разговор — их было несколько, долгих, иногда тяжёлых. Я плакала. Один раз он плакал. Один раз мы просидели на кухне до двух ночи и так ни до чего и не договорились, просто устали и замолчали.
Он пошёл к психологу. Сам, без моей просьбы — сказал, что хочет понять, почему вообще так получилось.
Я тоже пошла к психологу. Своему, отдельному.
Мне говорили разные люди разное — подруги, мамина сестра, одна коллега. «Уходи», «не уходи», «второй шанс», «один раз изменит — будет изменять всегда». У всех была правда, и ни у кого не было моей правды.
Мою правду знала только я.
В апреле, когда Варенька уже держала голову и смеялась, когда трогаешь её под мышкой, я однажды вечером сидела с ней на диване. Костя был на кухне, что-то там гремел посудой. Варенька лежала у меня на коленях и смотрела в потолок с серьёзным видом.
Я смотрела на неё.
Думала.
Потом встала, осторожно переложила её в кресло-шезлонг, пошла на кухню.
Костя стоял у плиты, помешивал что-то в кастрюле.
— Костя, — сказала я.
Он обернулся.
— Я ещё не знаю, как у нас получится. Не знаю, получится ли. Но я хочу попробовать. — Я смотрела на него. — По-честному попробовать. Ты понимаешь, что это значит?
— Да, — сказал он. — Понимаю.
— Значит — без тайн. Без «задержался у Серёги». Если тебе плохо — ты говоришь мне, а не ищешь другую. Если мне плохо — я говорю тебе.
— Да.
— И это не прощение. Пока нет. Это просто... попытка.
Он молчал секунду. Потом кивнул.
— Попытка, — согласился он.
Я кивнула. Развернулась, пошла обратно к Вареньке.
За спиной он что-то сказал — очень тихо, себе под нос. Я не разобрала что. Переспрашивать не стала.
Варенька смотрела в потолок. Потом увидела меня, подняла ручки — вверх, навстречу. Этот жест она освоила совсем недавно, и каждый раз он что-то делал у меня внутри — что-то сжималось и сразу же отпускало.
— Вот и я, — сказала я ей. — Никуда не делась.
Взяла её на руки.
За окном было по-апрельски. Ещё холодно, но солнце уже настоящее — то, которое греет. Во дворе первые люди без куртки, хотя рано ещё, рано. Но они всегда спешат, первые люди без куртки.
Я смотрела на двор, на солнце, на Варенькин затылок.
Думала: вот так, наверное, и выглядит продолжение. Не счастливый конец. Не катастрофа. Просто — продолжение.
Утром я возьму его телефон. Отключу будильник.
Экран загорится.
Там будет будильник. Только будильник.
Или не будет.
Я не знаю.
Но я узнаю.
И это, наверное, и есть жизнь. Не знать заранее. Узнавать каждый раз.
Варенька сопит у меня на плече. Пахнет молоком и чем-то своим — тем особым запахом, который есть только у неё. Я вдыхаю его и думаю, что ради этого запаха стоит узнавать.