Устойчивость России к санкционному цунами 2022–2023 гг. и ограниченность контрмер Москвы против силовых диверсий привели к формированию новой модели давления. Западные страны окончательно стали рассматривать санкции как отправную точку для применения иных карательных мер. Последние события вокруг Венесуэлы, Кубы и Ирана доказывают, что череда мер экономического воздействия стала чёрной меткой и подготовительной фазой, предвещающей неизбежное военно-силовое давление.
Санкции против российских компаний и диверсии против судов и платформ – элементы единой внешней политики, взаимно усиливающие друг друга. Восприятие санкций в такой логике принципиально меняет оценку рисков, мер защиты и противодействия, и одновременно это делает ещё более сложным стратегический вопрос о снятии санкций.
На протяжении последних двенадцати лет экономические ограничительные меры (санкции) в отношении России рассматривались преимущественно отдельно от обсуждения иных инструментов антироссийской политики. Даже подрыв газопровода «Северный поток» и санкционные пакеты европейцев в отношении российского газа обсуждались в разных плоскостях: первое – как террористический акт, второе – как пример нерационального поведения европейских элит, действующих в ущерб интересам собственных граждан и компаний.
<>
Ценовые потолки на российскую нефть проходили по категориям нерыночных мер, размера дисконтов и диверсификации потребителей, а аресты морских судов причислялись к провокациям. Однако и в газовых, и в нефтяных примерах санкции служат Соединённым Штатам и европейским странам в качестве основы и обоснования для применения иных инструментов внешней политики, всего их спектра.
<>
Своеобразной «чёрной меткой», дающей карт-бланш на действия, которые в прошлом рассматривались исключительно в логике casus belli.
На это возразят, что не стоит сгущать краски, санкции остаются инструментом экономического удушения (которому можно и нужно противодействовать экономическими контрмерами), в то время как силовые инструменты направлены на достижение немедленных эффектов, зачастую – военно-политических. Тем не менее последние события вокруг Венесуэлы, Кубы и Ирана не оставляют сомнений, что все попавшие под санкции отрасли и объекты российской экономики находятся под растущими рисками физических угроз безопасности, а чьими руками и под каким предлогом эти угрозы будут воплощаться в жизнь – вопрос технический. Обширная доказательная база на этот счёт накоплена и непосредственно в России, но именно резкое и интенсивное ужесточение американского давления на другие подсанкционные страны превращает вероятность в прогноз: Соединённые Штаты и с запозданием копирующие их подходы Великобритания и ЕС уже встроили новую рутину в свою внешнюю политику. Санкции необходимо сопровождать военно-силовыми способами давления, поскольку сами по себе они не позволяют достигать быстрых внешнеполитических эффектов, а издержки маломасштабных, но регулярных силовых провокаций остаются (на данный момент) низкими. Это принципиальное изменение в сравнении с серединой 2010-х гг., когда готовность Ирана заключить ядерную сделку была расценена в США (возможно, справедливо) преимущественно как успех шоковых санкций 2010–2014 годов.
Именно неспособность антироссийских санкций привести к достижению заявленных целей стимулировала формирование новой схемы внешнеполитического давления – нанесения подсанкционной стране комплексного удара, сочетающего меры политического, военно-силового, экономического и информационного воздействия.
<>
За прошедшие четыре года сформировалась модель, когда односторонние санкции больше не применяются обособленно от других инструментов внешнеполитического давления и принуждения.
<>
Политика санкций превратилась в институциональную и псевдоправовую основу, вокруг которой выстраивается система иных методов принуждающего воздействия. Санкционные меры ориентируются на накопительный и отложенный эффект, де-факто накладываются ограничения на развитие. Прямые силовые действия, напротив, создают мгновенные издержки для государства, определённого сектора экономики или конкретной компании. Тем самым формируется непрерывное нарастающее давление с чередованием инструментов различной степени интенсивности.
Мотивы для смены подхода
Важнейшими катализаторами перехода к новому пониманию давления были два фактора, оба – продукт российских решений и действий (или бездействия): устойчивость России к санкциям как таковым (2022–2024 гг.) и отсутствие внятных ответов на силовые акции, благодаря чему их инициаторы избегали негативных эффектов (постепенно, но в особенности явно с конца 2024 и в 2025 гг.).
Политика санкций в отношении России после февраля 2022 г. показала, что возможности её авторов по интенсивному наращиванию давления имеют ограничения: недооценка возможностей диверсификации российского бизнеса, ёмкость рынков Китая, Индии, нежелание стран-посредников на Ближнем Востоке и в Центральной Азии упускать колоссальные возможности на обслуживании российских операций стали неприятным сюрпризом для санкционеров. Ситуация экономического шока 2022–2023 гг. постепенно сменилась на «ползучую эскалацию» санкционного давления, которая стала новой реальностью российской политической и экономической жизни.
Неизбирательные санкционные ограничения и запреты создали ситуацию, при которой России не приходится опасаться угроз разрыва очередных торгово-экономических связей: разрывать теперь практически нечего (отсюда, например, относительная неуязвимость России к любимому инструменту Дональда Трампа – пошлинам). И в этой логике силовые механизмы остались одним из немногих методов, позволяющих выйти из тупика низкоэффективных и во многом бессмысленных ограничительных мер (с шутками про очередные «пакеты с пакетами»). Существенная часть которых ещё и ощутимо ударила по экономике и международной конкурентоспособности европейских санкционеров.
Преимущество силовых инструментов – в формировании стратегической неопределённости для объекта дестабилизирующих мер. Это связано с широким набором потенциально возможных мер возмездия, непредсказуемостью их применения и, как следствие, усложнением оценки рисков и выработки контрмер. Тем более что контрмеры в этой сфере потенциально выводят на уровень прямого столкновения. Иными словами, комбинирование различных механизмов давления неизбежно снижает скорость мер в области адаптации к ограничениям и нейтрализации их последствий, а также повышает ставки при принятии решений.
В то же время, с точки зрения внешних наблюдателей, Россия не признала, что против неё применяется новое прочтение казни тысячью порезов (древнекитайский способ умерщвления). Либо признала и смирилась, поскольку эффективных зеркальных мер не осуществляла. За четыре года устоялась практика, когда отдельные эпизоды силовых мер против российских компаний (от дронов до кибератак), кораблей или платформ, не рассматривались в России как достаточное основание для ответных силовых действий и, тем более, начала прямого силового противостояния с европейскими или американскими санкционерами. В особенности если ответственность публично брала на себя украинская сторона.
Этому способствовали и рассредоточенность «ударов» по нескольким секторам экономики России, и их относительно малый масштаб в сравнении с отраслью или экономикой в целом (арест одного из сотен кораблей, атака на один из тысяч заводов – но через день). И хотя причинённый ущерб мог иметь долгоиграющие негативные последствия для целого сектора экономики, «красные линии», требующие масштабного ответа, считались нарушенными лишь пунктирно.
<>
Таким образом сформировался порочный круг: «санкции – силовое подкрепление – рост издержек подсанкционной стороны без соответствующего роста издержек санкционера».
<>
Можно предположить, что крайне решительный ответ Ирана и повышение ставок в отношении арабских соседей – осмысление этого российского опыта: умеренность силового ответа Иран признал неэффективным инструментом не только сдерживания, но и обороны.
Модели применения комбинированных действий
Если посмотреть на историю усложнения инструментария антироссийской политики, ярче всего это проявляется в энергетическом секторе. Начиная с 2014 г. США последовательно расширяли санкции против российских нефтедобывающих и трубопроводных проектов. Принятый в 2017 г. Закон CAATSA предоставлял возможность введения санкций в отношении лиц, инвестирующих или поставляющих товары и услуги, которые способствуют строительству и модернизации трубопроводов для экспорта российских энергоносителей. Утверждённый в 2019 г. Закон PEESA обязывал применять блокирующие санкции в отношении судов, которые используются для укладки труб в интересах «Северного потока-2» и «Турецкого потока», и лиц, представляющих определённые услуги в пользу проектов. В 2022 г. по указанным основаниям в список блокирующих санкций включены восемь российских компаний, в том числе Nord Stream-2 AG, а также семнадцать морских судов.
<>
После начала специальной военной операции наряду с ужесточением санкционных ограничений произошла эскалация силового давления.
<>
В феврале 2022 г. Германия приняла решение о заморозке сертификации СП-2, а уже в сентября того же года подорваны обе нитки СП-1 и одна нитка СП-2.
Схожая логика противодействия наблюдается в отношении российских морских перевозок энергоносителей. Почти сразу после начала СВО Соединённые Штаты, Евросоюз и другие инициаторы разработали механизмы ограничений поставок российской нефти и нефтепродуктов, хотя и с сохранением серии исключений. Странами «Группы семи» утверждено правило предельной стоимости нефти российского происхождения (Oil Price Cap). С 2023 г. инициаторы активно включают российские танкеры в списки блокирующих санкций и наращивают практику вторичных ограничений в отношении морских судов третьих стран за несоблюдение требований санкционеров. Смена подхода к воспрепятствованию морских перевозок произошла с начала практики задержания и арестов российских танкеров, изъятий и конфискации грузов.
В течение 2025 г. официально зафиксировано, как минимум, семь эпизодов задержания морских судов со стороны властей стран Европейского союза за транспортировку российской нефти и других товаров под экспортным контролем. В одном из недавних случаев власти Франции осуществили захват российского танкера Grinch. Он смог покинуть территориальные воды Франции лишь после того, как компания-владелец выплатила штраф, наложенный в рамках судебного разбирательства. Об аресте танкера Deyna, следовавшего из Мурманска под флагом Мозамбика, Париж объявил 20 марта. О намерении участвовать в задержании кораблей, которые рассматриваются как связанные с Россией, заявили Великобритания и ряд других государств Европы.
Другие направления комбинирования санкционных ограничений с иными инструментами давления включают многочисленные кибератаки на российский бизнес (преимущественно компании финансового, высокотехнологичного секторов, промышленности) и государственные структуры наряду с применением финансовых и секторальных санкций; начало применения тарифов и пошлин в отношении партнёров России за рубежом в сочетании со вторичными санкциями; продолжающаяся «культура отмены» России, которая сопровождается дискриминацией и нарушением прав человека.
Иными словами, прослеживается чёткий переход от фрагментированного применения отдельных инструментов давления к их совокупному и комплексному использованию с целью нанесения России максимального экономического ущерба и глубокой дестабилизации экономики.
Потенциал «комплексного давления»
Стратегия комбинирования различных инструментов принуждения с политикой санкций – едва ли новелла последних лет. В истории немало примеров сочетания торговых эмбарго с применением военной силы. Однако по своему наполнению они вряд ли сравнимы с современной обстановкой в целом и российским случаем в частности. Имея дело с ядерной сверхдержавой, страны «коллективного Запада» остаются ограниченными в масштабе диверсионных инструментов, но не их разнообразии.
Тем не менее всё более очевидно, что число таких инструментов и частота их использования будут расширяться. Причём интенсивность давления прямо зависит от степени эффективности санкций: чем очевиднее недостаточность экономических ограничений для нанесения ущерба, тем активнее будут применяться физические диверсии и атаки. Стратегически важные сектора российской экономики (энергетический, финансовый, ВПК) наиболее уязвимы перед силовыми действиями. Попадание компаний этих секторов под блокирующие или секторальные ограничения можно потенциально рассматривать как сигнал к ужесточению давления иными методами.
<>
В подобных условиях важнейшим вопросом российской внешней политики становится не только поддержание социально-экономической устойчивости в условиях санкций, «запас хода» экономики, но и слом логики «тысячи порезов».
<>
Поскольку санкции представляют собой экономический элемент комплексной антироссийской политики, противодействовать только в этом поле будет всё сложнее.
Авторы:
Анастасия Лихачёва, декан факультета мировой экономики и мировой политики Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»
Полина Чуприянова, программный менеджер Российского совета по международным делам.