«Моей дочери Сюзанне завещаю все сады, огороды, амбары, конюшни и большой дом со всеми принадлежностями. Племяннице Элизабет — все столовое серебро, кроме широкого позолоченного кубка. Дочери Джудит — сто пятьдесят фунтов. Моим товарищам Хемингсу, Бербеджу и Конделлу — по двадцать шесть шиллингов восемь пенсов каждому».
И, наконец, финальное: «Завещаю моей жене мою вторую по качеству кровать с принадлежностями».
Вопрос здесь не в семейной идиллии или ее отсутствии, а в пугающей пустоте документа: в нем нет ни слова о книгах, библиотеке или рукописях. А ведь это завещание величайшего драматурга мира Уильяма Шекспира, составленное им ровно 410 лет назад — 25 марта 1616 года.
Подпись под документом — один из шести известных автографов Шекспира — больше напоминает каракули человека, редко державшего перо. Можно списать это на болезнь, ведь Шекспир умер всего через месяц, но как быть с самим содержанием? Этот сухой перечень имущества разительно контрастирует с образом гения, чьи слова на протяжении столетий заставляют мир замирать от восторга.
Уильям Шекспир, сын перчаточника, предположительно окончил только местную грамматическую школу. Однако в своих пьесах он свободно цитирует латинских, французских и итальянских авторов, чьи труды в то время еще не были переведены на английский. Откуда у него глубокие познания в юриспруденции, тонкостях придворного этикета и навигации? Как он мог с топографической точностью описывать итальянские города, в которых никогда не бывал? И почему у человека с лексиконом в 30 тысяч слов — втрое выше, чем у любого образованного современника, — выросли неграмотные дети?
Где все его рукописи, в конце концов?
Спор о личности Шекспира не утихает третье столетие. Эта дискуссия во многом созвучна нашим спорам об авторстве «Тихого Дона» Михаила Шолохова. Но если у нас оспаривают лишь принадлежность одного романа, то на Западе под сомнение ставят само существование Шекспира-драматурга.
Да, был такой человек, но никакого отношения к литературе и искусству он не имел. Просто его использовали как ширму те, кто не желал или не мог афишировать свой талант. За то время, пока ведется спор, выдвинуто с десяток гипотез и версий, и сейчас не осталось уже ни одного более-менее знаменитого современника Шекспира, которому не приписывают авторство гениальных пьес.
Справедливости ради, защитников «настоящего» Шекспира не меньше, и на каждый выпад оппонентов у них готов веский контраргумент. Однако те, кто изучал тексты XVII века в подлиннике, часто признают: сонеты, трагедии и комедии Шекспира настолько неоднородны по стилю, будто их создавала целая плеяда разных людей.
В итоге спустя три столетия исследователи и литераторы оказались в ситуации героя самой знаменитой пьесы Шекспира. Гамлет мучился вопросом: «Быть или не быть?». А историки, глядя на скупое завещание и странные подписи, задаются другим вопросом: «Шекспир или не Шекспир?». И эта неопределенность, кажется, рискует пережить саму классику.