ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БЕГСТВО
Глава 1. Снимок
Всё закончилось за одну двадцать пятую секунды.
Именно столько длилась выдержка, когда мой палец нажал на спуск. Одна двадцать пятая секунды — щелчок затвора, вспышка света на матрице, и мир разделился на «до» и «после». До — я была Эллисон Картер, тридцать один год, фотограф с именем, квартира в Джорджтауне, жених из хорошей семьи, жизнь по расписанию. После — я стала никем. Хуже, чем никем. Мишенью.
Но давайте по порядку.
Тот вечер был обычным. Четверг. Ноябрь. Вашингтон промок до костей — дождь шёл третий день, мелкий, занудный, превращающий город в серую акварель. Я возвращалась с корпоративной съёмки — скучнейшее мероприятие, рождественский приём юридической фирмы «Блэкуэлл и партнёры», два часа натянутых улыбок и бокалов с шампанским.
Камера висела на шее — мой Canon R5, мой лучший друг, моё продолжение. Я никогда не расставалась с камерой. Даже Натан — мой жених — шутил, что она для меня важнее обручального кольца. Он шутил, но в его голосе иногда проскальзывала нотка, которая говорила: это не совсем шутка.
Натан Прескотт. Красивый, успешный, правильный. Юрист в «Блэкуэлл и партнёры». Идеальный мужчина для идеальной жизни. Мы встречались два года, были помолвлены четыре месяца. Свадьба — в марте. Платье — куплено. Приглашения — разосланы. Всё шло по плану.
Всё всегда шло по плану. В этом была моя проблема — хотя тогда я этого ещё не понимала.
Итак, четверг. Дождь. Одиннадцать вечера. Я шла от парковки к своей машине, и дорога проходила мимо переулка между Четвёртой и Ди-стрит, в двух кварталах от Капитолия. Тёмный переулок. Я бы прошла мимо — я всегда проходила мимо, — но услышала голоса.
Два голоса. Мужских. Один — громкий, испуганный. Второй — тихий, спокойный, от этого спокойствия почему-то делалось страшнее.
Фотограф — это не просто человек с камерой. Фотограф — это инстинкт. Рефлекс. Что-то происходит — ты снимаешь. Не думаешь, не анализируешь — снимаешь. Палец на спуске раньше, чем мозг успевает сказать «стой».
Я свернула в переулок. Подняла камеру. И сняла.
На снимке было двое мужчин.
Первый — на коленях, руки подняты. Лицо — искажённое страхом, мокрое от дождя. Я узнала его сразу: Ричард Делани, сенатор от штата Вирджиния. Его фотографии висели на каждом втором рекламном щите в городе — он шёл на перевыборы, его рейтинг был высок, его имя звучало в числе возможных кандидатов в президенты.
Второй — стоял над ним. Высокий, в тёмном пальто. Лица я не видела — он был повёрнут в три четверти, — но в его руке был пистолет. Чёрный. С глушителем.
Одна двадцать пятая секунды.
Щелчок затвора.
Человек в пальто повернул голову на звук. Я увидела его глаза — светлые, холодные, абсолютно спокойные. Глаза человека, для которого убийство — работа. Не страсть, не безумие — работа.
Он увидел меня.
Я увидела его.
Потом он выстрелил — не в меня. В сенатора. Глухой хлопок, как будто кто-то хлопнул в ладоши один раз. Делани повалился на мокрый асфальт.
И тогда я побежала.
Я бежала три квартала не останавливаясь. Каблуки стучали по тротуару, камера билась о грудь, дождь хлестал в лицо. Я не оглядывалась — боялась, что увижу его за спиной, человека в тёмном пальто с тихим пистолетом.
Добежала до машины. Руки дрожали так, что я дважды уронила ключи. Села, заперлась, завела мотор. Выехала — быстро, слишком быстро, едва не врезавшись в фонарный столб.
Позвонила 911. Голос дрожал.
— Человека застрелили. Переулок между Четвёртой и Ди-стрит. Сенатор Делани. Пожалуйста, скорее.
Потом позвонила Натану. Он не ответил. Одиннадцать вечера, четверг — он всегда рано ложился по будням. Дисциплинированный. Правильный. Предсказуемый.
Потом — папе. Его телефон был выключен.
Потом я приехала домой, заперла дверь на все замки и села на пол в прихожей. Сидела и дрожала. Камера лежала на коленях. Внутри неё — снимок. Доказательство. Лицо убийцы — пусть не полностью, пусть в три четверти, — но достаточно для опознания. И лицо жертвы — живой жертвы, за секунду до смерти.
Я знала, что должна отнести камеру в полицию. Отдать снимок. Рассказать, что видела. Это — правильно. Это — единственно верное решение.
Я не знала, что снимок станет моим смертным приговором.
Утром всё было в новостях.
«Сенатор Ричард Делани убит в центре Вашингтона». Все каналы, все сайты, все ленты. Город взорвался. Политическое убийство такого масштаба — первое за десятилетия.
И — деталь, от которой у меня остановилось сердце:
«Полиция разыскивает свидетеля, позвонившего в 911 с места преступления. По предварительным данным, свидетель может располагать важной информацией. Всех, кто что-либо знает, просят обратиться…»
Я потянулась к телефону — позвонить в полицию, поехать в участок, отдать снимок. Но телефон зазвонил первым.
Папа.
Мой отец — Джеймс Картер — не был обычным человеком. Он не любил, когда я об этом говорила, но факт оставался фактом: полковник в отставке, двадцать пять лет в военной разведке, консультант Пентагона, человек с таким количеством связей и секретных допусков, что я иногда подозревала — он знает о мире больше, чем мир знает о себе.
— Элли, — сказал он. Голос — ровный, жёсткий, командный. Голос, который я слышала только в кризисных ситуациях. — Слушай внимательно. Не ходи в полицию. Не звони Натану. Не выходи из квартиры. Я буду через час.
— Папа, что…
— Через час, Элли. Никуда не выходи.
Он повесил трубку.
Он приехал через сорок минут. Не один.
С ним был мужчина, которого я видела впервые.
Высокий. Выше папы — а папа был метр восемьдесят пять. Широкоплечий, но не грузный — сухой, жилистый, как человек, чьё тело — рабочий инструмент, заточенный до бритвенной остроты. Тёмные волосы, коротко стриженные. Лицо — жёсткое, с резкими чертами, загорелое. Челюсть как наковальня. Нос, сломанный минимум однажды. Глаза — карие, тёмные, внимательные. Глаза, которые смотрели на меня и видели всё: мои красные от бессонницы глаза, мою дрожь, мой страх.
Он был одет в чёрное — чёрная куртка, чёрная водолазка, чёрные ботинки. Никаких опознавательных знаков. Ни бейджа, ни нашивки. Просто — мужчина в чёрном.
— Элли, — сказал папа, закрывая за собой дверь. — Это Дэвид Коул. Он будет тебя охранять.
Я посмотрела на мужчину. Он не протянул руки. Не улыбнулся. Просто стоял — руки вдоль тела, спина прямая, взгляд — на мне.
— Охранять? — переспросила я. — Папа, о чём ты…
— Сядь, — сказал папа.
Я села. Не потому что привыкла подчиняться — а потому что его голос не оставлял выбора.
Папа сел напротив. Дэвид Коул остался стоять у двери — как часовой.
— Элли, — папа говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Человек, которого ты видела вчера ночью. Стрелок. Ты его сфотографировала?
— Да.
— Снимок — на камере?
— Да. И на карте памяти.
Папа кивнул. Потянулся к моей камере, лежавшей на столе. Включил. Нашёл снимок. Долго смотрел на экран. Потом показал Дэвиду.
Что-то изменилось в лице Дэвида. Еле заметно — лёгкое сужение глаз, лёгкое напряжение в челюсти. Но я заметила. Фотографы замечают такие вещи.
— Он? — спросил папа.
— Он, — ответил Дэвид. Голос — низкий, с лёгкой хрипотцой. Голос, привыкший говорить мало и по делу.
Папа выключил камеру. Положил на стол. Посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я никогда раньше не видела. Страх. Мой папа — полковник, разведчик, человек-скала — боялся.
— Элли, — сказал он. — Человек на этом снимке — Виктор Рейнхарт. Он наёмный убийца. Один из лучших в мире. Он работает на людей, чьи имена я не могу тебе назвать. Людей очень высокого уровня. Политики, спецслужбы, транснациональные структуры.
Я слушала и чувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Сенатор Делани был убит по заказу, — продолжал папа. — И единственный человек, который может связать заказчиков с убийцей, — это ты. Точнее — твой снимок.
— Так я отдам снимок полиции! — сказала я. — ФБР, ЦРУ, кому угодно. Пусть они разбираются!
Папа покачал головой. Медленно. С такой тяжестью, что мне стало холодно.
— Ты не понимаешь, Элли. Заказчики — это не уличные бандиты. Это люди внутри системы. В полиции, в ФБР, в разведке. У них — везде свои. Если ты пойдёшь в полицию, информация о тебе попадёт к ним в течение часа. И тогда…
Он не договорил. Не нужно было.
— Ты должна исчезнуть, — сказал папа. — Сейчас. Сегодня. Дэвид увезёт тебя из города. Из страны, если потребуется. Он — лучший в своём деле. Я доверяю ему свою жизнь. И — что важнее — доверяю твою.
Я смотрела на папу. На Дэвида. На камеру на столе.
— А Натан? — спросила я. — Я должна ему позвонить…
— Нет. Никаких звонков. Никаких контактов. Ни с кем.
— Папа!
— Элли. — Он наклонился ко мне и взял мои руки в свои. Его ладони были тёплыми, большими, сильными.
— Я знаю, что прошу многого. Но мне нужно, чтобы ты мне доверилась. Как раньше. Помнишь?
Я помнила. Когда мне было семь, папа учил меня плавать. Поставил на край бассейна и сказал: «Прыгай, я поймаю». И я прыгнула — не потому что не боялась, а потому что верила ему больше, чем своему страху.
— Помню, — прошептала я.
— Прыгай, — сказал он.
Через сорок минут я сидела на пассажирском сиденье чёрного внедорожника. Рядом — Дэвид Коул. За окном — Вашингтон, уплывающий в пелену дождя. В рюкзаке — камера, паспорт, смена одежды, десять тысяч наличными, которые папа сунул мне в руки. Телефон — уничтожен. Натану — ни слова. Жизнь — уничтожена.
Дэвид молчал. Вёл машину — быстро, уверенно, постоянно проверяя зеркала. Его руки на руле были спокойными. Он не нервничал. Не суетился. Делал свою работу.
Я смотрела на его профиль — жёсткий, замкнутый, непроницаемый — и думала: этот человек теперь мой мир. Мой единственный мост к жизни. И я о нём не знаю ничего.
Совсем ничего.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. УБЕЖИЩЕ
Глава 2. Правила
Мы ехали шесть часов.
Сначала — на юг по I-95, мимо Ричмонда. Потом — на запад, в горы, по узким дорогам, которых не было на обычных картах. Дождь кончился, сменившись туманом — густым, белым, обволакивающим. Деревья по обочинам выплывали из молока, как призраки.
За шесть часов Дэвид произнёс ровно двенадцать слов: «Пристегнись», «Мы остановимся через два часа», «Есть будешь?» и «Приехали».
Приехали мы к дому.
Небольшой бревенчатый коттедж в горах Голубого хребта, на краю леса, в конце грунтовой дороги, которая больше напоминала направление. Ближайший сосед — в нескольких милях. Ближайший город — в часе езды. Полная, абсолютная, звенящая изоляция.
Дом внутри оказался неожиданно уютным: камин, деревянные стены, кухня с газовой плитой, две спальни, одна ванная. Чисто, просто, функционально. Никаких украшений, никаких фотографий. Дом-призрак. Дом, в котором никто не живёт, но всегда готов жить.
— Наверху — твоя комната, — сказал Дэвид, занося мой рюкзак. — Моя — внизу, у входа.
— Между мной и дверью, — заметила я.
Он посмотрел на меня. Первый раз за всю дорогу — прямо, внимательно.
— Да, — сказал он. — Между тобой и всем остальным.
Потом изложил правила. Их было пять:
Первое. Не выходить из дома без его разрешения.
Второе. Не пользоваться никакими электронными устройствами.
Третье. Не звонить никому — ни папе, ни Натану, ни подругам.
Четвёртое. Не задавать вопросов о нём.
Пятое. Делать то, что он скажет. Всегда. Без обсуждения.
— А если я откажусь? — спросила я, скрестив руки на груди.
— Тогда ты, скорее всего, умрёшь, — ответил он без тени иронии. — И я — вместе с тобой. Потому что моя работа — сохранить тебе жизнь. И я намерен её выполнить.
Он говорил это спокойно, буднично, как говорят о расписании автобусов. И именно это спокойствие — больше, чем любые слова — донесло до меня масштаб происходящего.
Я была в опасности. Настоящей. Смертельной.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Хорошо.
Первые дни были невыносимы.
Не из-за опасности — опасность была абстрактной, далёкой, она пряталась где-то за горами и туманом. Невыносимым было всё остальное. Тишина. Изоляция. Безделье. И — Дэвид Коул.
Он был худшим компаньоном, которого можно было вообразить. Молчаливый, закрытый, жёсткий. Он вставал в пять утра — я слышала, как он делает зарядку внизу, мерный ритм отжиманий и приседаний. Потом — душ. Потом — кофе. Потом — обход территории: он уходил на час, проверяя периметр, как он это называл. Потом — возвращался и сидел у окна с книгой, время от времени бросая взгляд наружу.
Он почти не разговаривал. На мои попытки завести беседу отвечал односложно: «да», «нет», «возможно». На вопросы о себе — вообще не отвечал.
— Ты откуда? — спросила я на второй день за ужином.
Молчание.
— У тебя есть семья?
Молчание.
— Ты всегда был телохранителем?
— Правило четвёртое, — сказал он, не поднимая глаз от тарелки.
«Не задавать вопросов о нём.» Чёрт.
Я злилась. Злилась на него — за молчание, за холодность, за эту его несокрушимую стену. Злилась на папу — за то, что приставил ко мне этого робота в человеческой оболочке. Злилась на себя — за то, что оказалась в том переулке. За один щелчок затвора, который разрушил мою жизнь.
И ещё — злилась на то, что он был красив.
Это было несправедливо. Непростительно. Неуместно. Я — помолвленная женщина, сбежавшая от убийц, запертая в доме посреди леса. Последнее, о чём я должна думать, — это о том, как мышцы на спине моего телохранителя двигаются под чёрной футболкой, когда он колет дрова для камина. Или о том, как его руки — большие, сильные, с мозолями на костяшках — держат чашку кофе. Или о том, как утренний свет падает на его лицо, когда он сидит у окна, и его глаза становятся не просто карими, а медовыми, тёплыми, с глубиной, которую я хотела — профессионально, как фотограф — поймать на камеру.
Просто — поймать на камеру. Ничего больше.
Ничего.
На четвёртый день я не выдержала.
— Ты знаешь, что я могу видеть новости и без телефона? — сказала я за завтраком. — В доме есть радио.
Дэвид посмотрел на меня. Потом — на старый радиоприёмник на кухонной полке.
— Умная, — сказал он. И это было первое слово, сказанное им за утро, которое не было «да» или «нет».
— Включай, — добавил он.
Я включила. Покрутила настройку, поймала новостную станцию. И услышала то, от чего у меня подкосились ноги.
«…ФБР объявило в розыск Эллисон Картер, тридцати одного года, жительницу Вашингтона, округ Колумбия. По данным следствия, Картер является подозреваемой в убийстве сенатора Ричарда Делани. Её отпечатки пальцев обнаружены на гильзе, найденной на месте преступления. Картер считается вооружённой и опасной. Всех, кто располагает информацией…»
Я выключила радио.
Мои отпечатки. На гильзе. На месте преступления.
Подстава. Меня подставили. Профессионально, быстро, безупречно. Из свидетеля превратили в подозреваемого. Теперь меня ищет не только убийца — меня ищет ФБР, полиция, весь мир.
Я медленно опустилась на стул. Руки дрожали. Дыхание стало частым, поверхностным, панический.
— Дыши, — сказал Дэвид. Он был рядом — я не заметила, как он подошёл. Стоял надо мной, и его голос — обычно холодный — звучал иначе. Мягче. — Медленно. Вдох на четыре счёта. Выдох на шесть. Давай.
Он положил руку мне на плечо.
Большая, тёплая, тяжёлая рука. Она легла на моё плечо, как якорь, и я ухватилась за это ощущение — за тепло и вес его ладони — как утопающий хватается за верёвку.
Вдох — два — три — четыре. Выдох — два — три — четыре — пять — шесть.
Паника отступила. Медленно, неохотно, но отступила.
— Они подставили меня, — прошептала я.
— Да, — сказал Дэвид.
— Ты знал?
Пауза.
— Подозревал, — сказал он и убрал руку.
Мне захотелось сказать: верни. Положи обратно. Мне нужна твоя рука на моём плече. Мне нужен твой якорь.
Я ничего не сказала.
Глава 3. Трещины
Неделя прошла.
Мы существовали в странном ритме — два чужих человека в маленьком доме, вращающихся друг вокруг друга, как планеты, между которыми — невидимое гравитационное поле. Притяжение и отталкивание одновременно.
Я фотографировала. Камера была единственным, что у меня осталось от прежней жизни, и я цеплялась за неё, как за спасательный круг. Фотографировала лес за окном — голые деревья, туман, оленя, который приходил на поляну каждое утро. Фотографировала дом — свет на деревянных стенах, тени от камина, капли дождя на стекле.
Фотографировала Дэвида — тайком, когда он не видел. Его руки, колющие дрова. Его силуэт у окна. Его профиль в свете заката.
Он был невероятно фотогеничен — и наверняка убил бы меня, если бы узнал.
На восьмой день он вернулся с обхода мрачнее обычного. Сел за стол, налил себе кофе и долго молчал, глядя в чашку.
— Что случилось? — спросила я.
— Следы, — сказал он коротко. — На дороге. Чужая машина проезжала. Недавно.
Мне стало холодно.
— Может, случайный…
— Здесь не бывает случайных, — оборвал он. — Дорога ведёт только к этому дому.
Он встал. Подошёл к шкафу в прихожей, открыл. Внутри — оружие. Два пистолета, дробовик, несколько коробок с патронами. Он взял пистолет, проверил обойму, сунул за пояс.
— Если я скажу «подвал» — ты идёшь в подвал и не выходишь, пока я не приду за тобой. Ясно?
— Ясно, — сказала я. Голос не дрожал. Я гордилась этим.
Он посмотрел на меня. Долго. Что-то мелькнуло в его глазах — что-то, что я не успела прочитать.
— Ты смелая, — сказал он тихо.
— Я в ужасе, — призналась я.
— Это не мешает быть смелой. Наоборот.
Он отвернулся и вышел. А я стояла посреди кухни и чувствовала, как горит лицо.
Он сказал мне комплимент. Первый за восемь дней. И от этих двух слов — «ты смелая» — мне стало теплее, чем от камина.
Это было плохо. Очень, очень плохо.