На следующий день в "Паутину времени" заглянула миссис Мейз не просто так, а с теплым пирогом "в благодарность за ту брошь". Потом пришел фермер и, смущенно держа в руках кепку, оставил на пороге корзину яиц. Луна стояла среди этого внезапного изобилия и чувствовала себя странно. Неловко от внимания, но и... тепло. Ее стеклянные стены все еще были на месте, но сквозь них теперь пробивались лучи незнакомого до сих пор чувства — принятия.
Именно в такой момент, дня через два, дверь в лавку снова открылась, пропуская высокую, знакомую фигуру. На этот раз на Эване не было форменной куртки. В руках он держал два бумажных стаканчика с кофе.
"Капитан",— удивилась Луна, поправив волосы.
"Эван",— поправил он, и в углу его губ дрогнула та самая, редкая усмешка. "Вне службы. Принес долг". Он протянул ей один из стаканчиков. "И подумал, что после всего... вы заслужили кофе покрепче ".
Они пили кофе, стоя у прилавка. Разговор был неуклюжим, но лишенным прежней напряженности. Он рассказал, что старик Леонов впервые за долгие годы согласился пойти в гости к соседям. Она — что миссис Мейз принесла пирог с брусникой.
"Вы для них стали... своей",— заметил Эван, глядя на нее поверх стаканчика. Его серые глаза были спокойными. "В маленьком городе это ценится выше любых дипломов".
"А для вас?" — рискнула спросить Луна, сразу же пожалев о своей дерзости.
Он задумался, и его лицо, обычно суровое, смягчилось.
"Для меня вы стали загадкой, Луна. Самой интересной за все годы моей работы.
Он стал заходить чаще. Сначала под предлогом — "проходил мимо", "есть новость по тому делу". Потом и без. Он рассказывал ей о городе, и его рассказы были не похожи на экскурсию. Это была летопись, написанная рукой полицейского и сердцем местного жителя.
Он показал ей город за фасадом уютных улочек. Вот дом, где живет бывшая учительница, которая знает историю каждой семьи. А вот — заброшенная фабрика, где он в двенадцать лет с друзьями искал привидений и нашел лишь бродячих собак и свой первый в жизни выговор от отца-участкового. Он провел ее по набережной и указал на скамейку, где его отец сделал предложение матери.
"Он сказал, что это самое безопасное место в городе, потому что отсюда видно все подходы",— с легкой, горьковатой нежностью сказал Эван.
Луна слушала, и город К. для нее переставал быть просто точкой на карте, убежищем. Он обрастал историями, судьбами, душой. И в центре этой души был он — капитан Эван, ее неожиданный гид и, как она все больше понимала, друг.
Однажды вечером, провожая ее до дома — эта привычка установилась сама собой, он повел ее через Старую площадь — самое сердце города, где по выходным шумел рынок, а сейчас, в будний день, просто кучковался народ, спеша по своим делам.
«Вот это здание, — начал было Эван, указывая на ратушу с ажурной башней, но замолк, почувствовав, как рука Луны судорожно сжала его локоть.
Она остановилась как вкопанная. Глаза расширились от паники, дыхание стало частым и поверхностным. Ее не окружала толпа — ее окружал ураган. Вихрь чужих чувств обрушился на нее, не встречая преград. Каждая эмоция была острой, оглушительной нотой. Ее собственные мысли тонули в этом шуме, ее внутренние защиты трещали, готовые рассыпаться в пыль.
«Луна?»
Она не слышала его. Мир плыл перед глазами.
Сильная рука уверенно взяла ее за плечо. Не грубо, но твердо. «Идем». Эван, не вдаваясь в вопросы, буквально вывел ее с площади, свернул в первую же попавшуюся тихую арку, и усадил на низкий парапет. Здесь было тихо. Слышалось только ее прерывистое дыхание.
«Дыши, — его голос был спокоен и ясен, как островок в бушующем море. — Медленно. Со мной».
Она пыталась, судорожно глотая воздух. Постепенно свинцовая тяжесть отступала, сменяясь дрожью в коленях и жгучим стыдом.
«Прости... — прошептала она, не в силах поднять на него глаза. — Это... со мной иногда бывает».
«Паническая атака?» — спросил он, все еще придерживая ее за локоть, словно боясь, что ее унесет ветром.
Она горько усмехнулась, вытирая влажные глаза. «Хотелось бы, чтобы это было так просто. Это... сложнее». Она посмотрела на него. Он ждал. Не давил, не требовал. Просто ждал, и в его глазах была не жалость, а готовность принять любой ее ответ. И она сломалась. Тишина и его безмолвное понимание оказались сильнее страха.
«Я... я чувствую слишком много, Эван. Это касается не только вещей или каких то воспоминаний .. В толпе... я буквально слышу их. Всех. Слишком сильно, — голос ее дрожал. Их усталость, злость, радость. Это обрушивается на меня, как волна. Я не могу дышать. Я не могу думать. Это просто... происходит». Она рассказала ему, как с детства жила с этим постоянным шумом в голове, как училась строить стены, прятаться. Как в большом городе это стало невыносимым, и единственным спасением казалось бегство в самое тихое, забытое Богом место, каким ей тогда представлялся город К.
«Именно поэтому я работаю в лавке, — закончила она. — Старые вещи... они успокаиваются со временем. Их "эхо" тихое, как шепот. А не крик, как у живых людей. И я могу это контролировать. А вот людей... людей я контролировать не умею».
Эван молчал еще несколько мгновений, переваривая услышанное. Затем он мягко сказал: «Именно поэтому ты помогла старику Леонову. Ты не просто "угадала". Ты... почувствовала его боль».
Она лишь кивнула, сжавшись от ожидания его реакции. Страха? Отторжения?
Но он глубоко вздохнул и посмотрел куда-то в сторону площади. «Значит, когда я вел тебя через толпу... для тебя это было как пройти сквозь огонь».
Луна смотрела на него, не в силах вымолвить слово.
«Да, — выдохнула она, и камень с души свалился. — Именно так».
«Хорошо, — он поднялся и протянул ей руку, чтобы помочь встать. — Значит, впредь не будем ходить тут».
И все. Ни лишних вопросов, ни сомнений. Он принял. Просто принял.
"Спасибо",— неожиданно сказала Луна, глядя на огни в окнах своего маленького домика.
Эван посмотрел на нее, и в свете фонаря его лицо казалось высеченным из мрамора, но взгляд был живым и теплым.
"Я вижу результат. Я вижу добро. В этот миг Луна почувствовала что-то новое. Не благодарность, не дружбу. Что-то более острое и трепетное, от чего перехватило дыхание. Она быстро попрощалась и зашла в дом, прислонившись к закрытой двери с бешено колотившимся сердцем.
А на улице Эван еще долго стоял, глядя на ее дверь, прежде чем развернуться и уйти в темноту. И в его обычно ясных, уверенных глазах было смятение.
Они оба не знали, что из-за поворота в сгущающемся мраке, между двумя фонарями, стояла тень, её ледяные глаза были прикованы к тёмному окну дома, уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Семя было посажено. Оставалось лишь ждать, пока страх и одиночество, сделают всю остальную работу…
