Абсурд, голод и волшебство. Еда в романах, которые разобраны на цитаты.
Рюмка водки, кусок хлеба и дьявольская ирония.
Как пахнет утро в московской квартире 1920-х? Пахнет оно керосином, вчерашними щами и едва уловимым духом подгоревшего молока, потому что в коммуналке общая плита и соседка снизу вечно что-то упускает. Но есть в этом запахе что-то правильное, живое, такое, что никакой повар в ресторане на Тверской не воспроизведёт. Булгаков этот запах знал. И запечатлел.
Сейчас его книги разобраны на цитаты. Самые хлёсткие, самые, как сейчас говорят, «виральные», кулинарные.
«Осетрина второй свежести». «Ключница водку делала». «Не читайте советских газет перед обедом».
Еда у Булгакова не антураж, а диагноз. Или, если угодно, пропуск в мир, где грань между бытом и фантасмагорией тонка, как лезвие ножа, которым режут лук на зажарку...
Передо мной книга Елены Первушиной «За столом с Булгаковым». Почти приглашение: Садись, мол, вот место, вот тарелка, вот этот странный, пахнущий мятой и подозрительным соусом мир, который Михаил Булгаков соткал из своего времени и своего воображения...
Автор поступает мудро: она не лезет с каменным лицом в литературоведческие дебри. Вместо этого она достаёт с полки кулинарные книги тех лет, пожелтевшие, с жирными пятнами на страницах «Практических основ кулинарного искусства». И показывает чем дышала кухня, когда Булгаков садился за стол... А за столом у него всегда был замысел.
Кухня как преддверие ада и рая.
Вчитайтесь. У Булгакова редко едят просто так. Если едят, то либо с нелепой торжественностью, либо с тайным умыслом, либо так, что сам чёрт ногу сломит, пытаясь понять, съедобно ли это вообще.
Вспомним пролетарского поэта Рюхина в «Мастере и Маргарите». Он получает завтрак в Доме Грибоедова, И этот завтрак-карикатура: «осетрина, сёмга, икра зернистая». Всё это рядом с разговорами о литературе, которые ни к чему не ведут, кроме как к пустоте...
А вот в доме у профессора Преображенского другая кулинарная эстетика. «Собачье сердце» практически поваренная книга в обрамлении социальной хирургии. Филипп Филиппович обедает с дореволюционной основательностью: закуски, суп, водка, и всё по правилам, без спешки, без той советской суеты, которая уже ломится в дверь. И когда Шариков начинает требовать «колбасы отдельно», это не бытовая зарисовка. Это конец мира, в котором еда была ритуалом, а не топливом для биомассы.
Книга Елены Первушиной не сборник рецептов с комментариями «как у Булгакова». Это реконструкция вкуса эпохи, где водка от ключницы могла быть отравой или спасением. Где запах жареного лука из общей кухни был одновременно и проклятием, и единственной ниточкой, связывающей человека с чем-то домашним, тёплым, несоветским.
Сидишь и думаешь: а что же он сам любил? Человек, который так мастерски описывал и гастрономические излишества, и убогую трапезу впроголодь...
Известно, что Булгаков был эстетом. Не только в тексте, но и в жизни. Для него стол был продолжением разговора, а разговор, конечно, продолжением творчества. Он ценил хорошую кухню, но не как гурман-сноб, а как человек, понимающий, что правильная еда создаёт правильную атмосферу. В которой рождаются фантасмагории, а заодно и рукописи, которые не горят...
Гоголевская подкладка
Елена Владимировна, кажется, нарочно напоминает, что Михаил Афанасьевич из той же породы, что и Николай Васильевич. И это важная зацепка.
Потому что у Гоголя стол вообще отдельный персонаж. Вспомните хотя бы «Старосветских помещиков» с их бесконечными варениками, пампушками, запеканками... Гастрономический рай, который на поверку становится кладбищем. Или ужасный обед у Собакевича в «Мёртвых душах»: бараний бок с кашей, огромный кусок сырника, всё тяжёлое, грубое, как сама помещичья душа. Булгаков унаследовал этот приём: через еду он выворачивает наизнанку внутреннее устройство персонажа, города, даже эпохи...
Но если Гоголь в своей кулинарной образности порой доходил до сюрреализма (чего стоит хотя бы «блюдо, которое называлось: «плесень»), то Булгаков добавляет иронии и трагизма.
Хотя бы, сцена в варьете, где Коровьев и Бегемот устраивают сеанс чёрной магии с французскими булками и червонцами. Там, где зал сходит с ума от даровых денег и колбасы, Булгаков показывает не просто жадность. Он показывает голод, доведённый до абсурда. И этот голод настоящий, физический. И те, кто читал в те годы, прекрасно понимали: вот он, червонец, который может обернуться бумажкой, вот булка, которая исчезает. Булгаков играет со страхом и желанием так же виртуозно, как Воланд со светом и тенью.
Что за книгой стоит?
Автор делает то, что умеют лучшие рассказчики. Она наводит фокус на детали. Где, в каких именно поваренных книгах искал вдохновения автор «Белой гвардии»? Как готовили в доме на Андреевском спуске? Чем кормили в киевских гимназиях, и как эти запахи потом просочились в текст?
Книга отвечает не сухо, не по-академически, а разговорно, у камина. Ты уже через несколько страниц забываешь, что это, вообще-то, литературная научная работа. Потому что перед тобой живая ткань времени. Цены на рынках, меню ресторанов, кухонная утварь, которую доставали из буфета по праздникам. И в этом перечислении вдруг проступает «дружная семья, собирающаяся за одним столом», о которой пишут в аннотациях, но редко чувствуют.
А Булгаков умел это чувствовать. Иначе откуда в его текстах такая боль по утраченному уюту? Дом, где за столом собирались все, и тепло от самовара, и споры, и музыка, и запах яблок. Потом этого дома не станет. Но он останется в тексте, как призрачный обед, который никогда не кончается...
За столом с автором
Читая Первушину, начинаешь подозревать, что она и сама булгаковский персонаж. Потому что её навык из документов, казалось бы, сугубо хозяйственных, тех же кулинарных книг, вытаскивать судьбы, характеры, трагедии и комедии... Почти магический реализм в действии. Она раскладывает перед нами рецепт борща 1913 года и вдруг останавливается: а знаете, кто именно подавал этот борщ на стол в тот вечер, когда в городе уже слышны были первые выстрелы?
И тут же приходим к тому, что за каждым рецептом стоит человек. А за каждым человеком стоит эпоха. И этот приём булгаковский до мозга костей. Потому что Михаил Афанасьевич тоже не отделял быт от бытия. Для него кухня не «женское дело» и не «низкий жанр». Это пространство, где рождаются смыслы, где герои показывают свою истинную суть, а время показывает свою жестокость или милосердие.
Книга не даёт пошаговых инструкций «как приготовить завтрак профессора Преображенского», хотя пару рецептов из неё можно вынести. Главное, что она даёт, право замедлиться. Посидеть с Булгаковым за одним столом. Посмотреть, как он наливает себе водку, как отрезает кусок хлеба, как усмехается чему-то своему. И понять, что даже в самые мрачные времена человеку нужно одно: чтобы рядом был кто-то, с кем можно разделить еду, и чтобы эта еда была не просто «второй свежести», а имела вкус.
Вместо десерта
«За столом с Булгаковым» – приглашение, от которого не отказываются. Даже если вы твёрдо решили, что больше не будете читать о писателях, их привычках и их эпохах. Потому что книга том, как через сто лет мы всё ещё садимся есть, и в этом простом действии вдруг проступает что-то, что связывает нас с теми, кто описывал еду так, что она становилась литературой, а литература жизнью.
Ну а если кому-то покажется, что я сгущаю краски и слишком много внимания уделяю котлетам и расстегаям, пусть перечитает «Мастера и Маргариту». Там, где Берлиозу отрезают голову, а следом сцена в ресторане, где обсуждают, «как это было». И среди всего этого ужаса вдруг появляется подробный перечень закусок.
P.S. Потому что жизнь, даже когда она превращается в фантасмагорию, продолжается за столом. И это, пожалуй, самое человеческое из всего, что в ней есть.
#какпонятьклассику #литератураибыт #культураеды #чтопочитатьосмысленно #атмосфераэпохи #булгаковнеканон