***
«Музей истории, археологии и топонимики Вильского поселения городского типа» гласила скромная прямоугольная шильда на изящном, однако совершенно запущенном здании, воздвигнутом еще в начале девятнадцатого века. Строение это, наверняка прежде находившееся в собственности благополучного дворянского семейства, явно знавало куда более славные времена. Давно не беленый, грязновато-серый фасад уныло взирал на мир истрескавшимися деревянными окнами. У изножья мраморной истоптанной лестницы высились два извивающихся змея, некогда покрытых позолоченной латунной чешуей, создававшей удивительное впечатление живых существ. Однако же теперь один змей был лишён хвоста, отломанного по-варварски грубо, а у другого вообще в наличии имелось только туловище. Петр поднял глаза. Здание венчала некогда элегантная, а ныне покосившаяся башенка с ажурным, но изломанным балконом, на самом верху которой торчал изогнутый ржавый шпиль, тоже в форме змеи. Массивная деревянная дверь, украшенная весьма искусно исполненной рукой неизвестного умельца прелестной иллюстрацией со сказочным сюжетом, как и все здание, была давно не ремонтирована, старая краска висела на ней, словно лохмотья на побирушке. Некогда восхитительный витраж сейчас представлял собой невероятно жалкое зрелище. Стеклянную картинку покрывал слой не иначе как столетней грязи. Серые водяные потеки и ссохшаяся пыль притупляли яркость редких красок изображения, кое-где имелись сколы, а в самом центре залегла уродливая трещина, придающая рисунку вид гнетущий и даже слегка зловещий. Однако же ни вековая пыль, ни сколы, ни грубая трещина не умаляли некогда блистательного шедевра стекольного искусства, где отчетливо угадывалось изображение крылатого и причудливо извивающегося золотистого сказочного существа о трех головах.
Едва скользнув глазами по витражу, Петр потянул за серебряное кольцо, также исполненное в виде змеиного хвоста. Дверь, к его величайшему удивлению, отворилась, не издав ни малейшего звука. Петр шагнул внутрь и очутился в просторном холле с величественной мраморной лестницей, декорированной сложным, витиеватым цветочным узором, но устланной таким ветхим ковром, что сквозь него явственно просматривались чумазые мраморные ступени. Седой от пыли цветочный узор потускнел, а деревянные перила, все сплошь в царапинах и щербинах, оголяли свой остов сквозь прорехи облезшего лака. Невероятная роскошь соседствовала с невероятным же убожеством ― печальным наследием бесцеремонной эксплуатации произведения архитектурного искусства.
Петр торопливо поднялся по лестнице и очутился в единственном выставочном зале музея. Было тихо и безлюдно. Вокруг царил мягкий, пыльный сумрак, лишь кое-где пронизанный редкими лучами солнца, робко пробивавшимися через маленькие стрельчатые оконца. В воздухе отчетливо ощущался резкий запах смеси мяты и гвоздики, призванной бороться с молью, извечным проклятием подобных заведений.
Медленно и без особенного энтузиазма Петр побрел по залу. Музей был самый что ни на есть обыкновенный, коих имеется повсеместно великое множество, одинаково безликих и уныло тусклых. Вдоль стен, выкрашенных в грязно-серый цвет, тянулись запыленные, рассохшиеся витрины, скудно наполненные примитивными экспонатами. То тут то там висели кривенькие домотканые коврики и линялые льняные рубахи, а по стенам с едва различимыми на них ликами святых унылыми тряпицами тянулись невзрачные хоругви. В чрезвычайном же изобилии имелась домашняя утварь из глины и дерева ― простецкое, жалкое творение местных мастеровых. Плеяду сего барахла довершал непревзойденный шедевр столярного искусства ― громоздкое деревянное кресло, очевидно, вытесанное из цельного ствола дуба, истрескавшееся, рассохшееся и готовое, кажется, в любой момент рассыпаться в труху.
Внезапно взгляд Петра застыл, зацепившись о предмет, которому тут, в этой ничтожной обители серости и пыли, было явно не место. Он замер, сосредоточено и внимательно всматриваясь в недра одной из витрин. В самом углу, постыдно соседствуя с самодельными медными женскими подвесками, грубыми деревянными бусами и выцветшими аляповатыми кокошниками, покоилась очень занятная вещица. Предмет на первый взгляд рядовой, ежели, конечно, этот взгляд принадлежит полнейшему профану, на самом же деле являл собою чудо оружейного искусства. То был изысканный серебряный кинжал с массивной янтарной рукоятью, отделанной речным жемчугом и крохотными прозрачными каменьями, алмазами довольно высокого качества. Лезвие кинжала, все сплошь испещрённое надписями, не имевшими даже отдаленного сходства с кириллицей, было слегка изогнутым, а на конце настолько тонким, что превращалось в иглу. Петр шагнул к витрине: «Экспонат №И_1345., нож для писем., из личной коллекции графа С.Ф. Муромского, 1903 г.» ― значилось на бирке возле кинжала.
― Ну, здравствуй, приятель, ― пробормотал Петр, постукивая кончиком пальца по стеклу витрины, ― выходит, тут ты всего лишь ножичек для писем, ― хохотнул он, ― однако же, так низко пасть, ― шутливо пожурил он «ножичек», словно бы тот мог и впрямь устыдиться. Под каким только видом совершенно неприметных и обыденных вещей не доводилось Петру встречать ценнейшие артефакты. «Ножичек для писем» был ничем иным как иранским ритуальным кинжалом, датируемым вторым тысячелетием до нашей эры. Эта вещица мало того, что была уникальной сама по себе, так еще и обладала весьма ценным свойствами. К примеру, этим «ножичком» можно было укокошить почти любое создание, в том числе и не относящееся к миру живых.
Где-то в недрах темного коридора, идущего от центрального выставочного зала, раздались слегка приглушенные, но размеренные и торопливые шаги. Петр развернулся в направлении звука и, откинув со лба непослушный вихор, натянул на все лицо бесконечно трогательное добродушие, старательно растянув губы в широкой, до чертиков обаятельной улыбке.
Между тем спустя минуту из коридора выскочило юное создание и, твердо чеканя шаг, направилось в сторону единственного посетителя. Лицо девушки, довольно выразительное, сплошь усыпанное задорными орехово-золотистыми веснушками, с высоким, широким лбом могло бы даже показаться привлекательным, если б не застывшая на нем непроницаемо-серьезная гримаса с плотно поджатыми в тонкую линию губами. Строгий форменный костюм с юбкой чуть ниже колена и собранные в высокий тугой пучок темные волосы делали девушку лет на десять старше и придавали ей поистине феноменальное сходство с гранитной дамой из архива.
― Добрый день, ― шагнул навстречу девушке Петр и протянул ей руку, широко улыбаясь. Однако же девушка руки в ответ не подала, а лишь сильнее нахмурилась. «Занятненько, ― подумал Петр, вглядываясь в ее серьезное лицо, — это у них тут генетический сбой или же все-таки этническая особенность?». Но вслух произнес:
― Ребнин Петр Алексеевич, корреспондент газеты «Сенсация», ― предусмотрительно потянувшись к карману пиджака за удостоверением, спокойно продолжил он. ― В ваши края прибыл для журналистского расследования таинственного исчезновения группы туристов, ― Петр протянул девушке удостоверение, и та незамедлительно принялась его изучать, точь-в-точь, как и гранитная дама из архива. Правда, на сей раз проверка личности завершилась неожиданно быстро.
― Добрый день, ― наконец отозвалась девушка, возвращая Петру удостоверение и протягивая ему руку. ― Муромцева Аглая Феликсовна, старший научный сотрудник краеведческого музея Вильского городского поселения. Чем могу быть полезна? ― чуть более приветливо, чем архивная дама, поинтересовалась Аглая Феликсовна.
― Как я уже сказал ранее, я расследую или, скорее, исследую недавнее происшествие в вашем крае, о группе туристов, бесследно исчезнувших в лесу с мистическим названием, ― тут Петр вынул из кармана блокнот и, порывшись в нем озвучил: ― Пугай-Лес. Я бы хотел прояснить у вас некоторые моменты. Прошу вас, будьте добры, я не отниму много времени. Всего лишь несколько вопросов, ― мягко попросил Петр.
― Так… ― Аглая снова нахмурилась. ― Я, конечно же, могу прояснить вам «некоторые моменты». Но какая может быть связь между исчезновением туристов и деятельностью нашего музея? Смею вас заверить, но, к сожалению, эта туристическая группа прошла мимо нас. Лично я их не встречала, об их маршруте мне ничего не известно, поэтому вряд ли я смогу вам хоть чем-то помочь, ― заверила Петра старший научный сотрудник.
― Видите ли, Аглая Феликсовна, мое расследование выявило в этом деле некоторые весьма тревожные обстоятельства, ― Петр перелистнул страницу блокнота, ― во-первых ― я обнаружил, что исчезновения в Пугай-Лесу происходят регулярно и довольно давно, начиная с двадцатых годов прошлого века. Пропадают по чуть-чуть и все больше пропадают местные. Закономерность этих исчезновений едва ли заметна, их просто списывали на утопление в Черном Болоте. Во-вторых: еще одна странность – у всех бесследно пропавших имеется общий признак ― все они были женщинами. И как я уже сказал, пропали они бесследно. Их останки не найдены. Далее я заметил, что группа женщин в количестве трех человек исчезает циклически, в период с девятнадцатого по двадцать пятое июля. И как раз-таки эта, нынче исчезнувшая туристическая группа, заблудилась именно в обозначенный мною период – двадцатого июля. Группа состояла почти полностью из женщин, исключая мальчика десяти лет, который обнаружился у деревни Вершки и заявил о том, что с туристками – беда. Может, конечно, все обнаруженные мною факты, всего лишь домыслы моего же разгулявшегося воображения, однако я уверен, что серия исчезновений на протяжении семидесяти лет ― не случайное стечение обстоятельств, более того эти события тесно связаны и с недавним трагическим случаем. Что же касается моего визита в ваш чудесный музей, ― тут Петр сделал короткую паузу, ― в архиве, среди заявлений об исчезновениях, я наткнулся на сообщение о гибели Муромского Сергея Феликсовича, графа. Он был расстрелян совместно с сыновьями в одна тысяча девятьсот двадцать пятом году. Уже через год начались первые исчезновения, а на Вильский край обрушились тяжелые бедствия. Мне это показалась любопытным. Я поинтересовался биографией графа Муромского и меня направили к вам, то есть в музей, - Петр внимательно взглянул на девушку и проникновенно добавил, - у меня, знаете ли, уважаемая Аглая Феликсовна, появилось предчувствие, что Муромский и его безвременная кончина, имеют некое отношение ко всей этой странной катавасии, - очень опрометчивое заявление. Петр поморщился, предчувствуя бурную реакцию младшего научного сотрудника на свое немыслимое предположение. Однако Аглая Феликсовна кажется застыла. Не проронив ни слова, она озадачено смотрела на Петра, широко распахнув глаза, а в лице ее читалась… неожиданная солидарность. По всему было видно, что Аглая Феликсовна прекрасно понимает, что имеет в виду Петр, более того, она отлично знает, о чем идет толк.
― Я… ― тихо проговорила девушка, ― вы правы, я думаю, вы абсолютно точно правы, ― заговорила она. ― В нашем городе любой ― от мала до велика ― прекрасно знает, что соваться на Черное болото летом ― верная погибель. И про женщин вы верно это отметили, ― Аглая умолкла, но тут же продолжила: ― Моя мать ― одна из пропавших. Одиннадцать лет назад она просто испарилась ― ни останков, ни следов. А ведь она никогда не ходила в этот лес, она его даже боялась, говорила, в нем живет зло, а тут вдруг раз ― и ушла, в чем была. Я пыталась ее отыскать, хотя бы… ― Аглая тяжело вздохнула, ― хотя бы чтоб могила не оставалась пустой. Так ведь гораздо легче, когда знаешь наверняка, что человека больше нет, а когда не знаешь, дурацкая надежда не дает спокойно жить. Вроде как покойника оплакал, а тут… ― снова тяжкий вздох, ― когда нашелся этот мальчик, ему ведь никто не поверил. А я с ним поговорила. У меня в отделении полиции работает… мой друг работает, и он меня тайком провел. То, что рассказал мальчик, ― Аглая потерла руки одну о другую, как будто пытаясь их согреть, ― этого я никак не могу объяснить, да и кто бы смог на самом деле… А теперь на пороге появляетесь вы и говорите ровно то же, что удалось выяснить мне, ― она покачала головою, ― уж точно все это не совпадение и не коллективный бред. Я покажу вам все, что имеется в музее о Муромских и все, что мне самой удалось собрать, но сейчас… Сейчас это не вполне удобно, потому, ― девушка замялась, ― потому что слишком много посторонних глаз, ― твердо закончила она. ― Приходите к музею к одиннадцати часам вечера, а пока, ― тут Аглая полезла в карман и извлекла изрядно потрепанный телефон, ― я дам вам номер нашего бывшего заведующего, Карла Илларионовича. Он известный в нашем крае фольклорист и эксперт по всяким подобным вещам. Я думаю, вам следует с ним пообщаться, обязательно следует пообщаться.
Петр не стал тянуть представителя кошачьих за гениталии и, прямо тут, на пороге музея позвонил профессору. Тот же в свою очередь, польщенный интересом к своей скромной персоне, незамедлительно зазвал Петра к себе.
***
― Что ж, юноша, - вызвав у Петра снисходительную улыбку от обращенного к нему «юноши», проскрипел дедок лет ста не меньше, - за легендами это вы, конечно, по адресу обратились, ― улыбался он, пропуская Петра внутрь своей квартиры, так удачно оказавшейся в доме напротив музея. Хозяин жилища ― дряхлый, сгорбленный, с шаркающей старческой походкой и трясущимися руками, но живыми и невероятно блестящими голубыми глазами очень гармонировал с убранством собственной берлоги. Все стены от самого пола и до потолка были увешаны плетеными венками из лесных трав и иссохших ветвей деревьев. На многочисленных полочках древних шифоньеров и расшатанных этажерок стояли банки с сосновыми ветками, с ними соседствовали чучела белок, зайцев и мышей-полевок. А в углу профессорского кабинета обнаружился самый настоящий пень, покрытый сухим мхом и с таким длиннющим корневищем, что казалось, будто он произрастает прямехонько из истертого линолеума.
― Как у вас тут, однако, диковинно, ― заметил Петр, разглядывая многочисленные чучела с мертвыми стеклянными глазками и проеденными молью шкурками. Если бы кто-то спросил у Петра его мнение, то он ответил бы что это жилище больше походило на логово натуралиста-любителя нежели на дом доктора исторических наук.
― Говорите, предания о змеях и ящерах вас волнуют? ― профессор не обратил на замечание Петра ни малейшего внимания, ― этого-то добра у нас тут, в Вильских лесах-то… Так-с, так-с, так-с, ― устроившись за письменным столом, заваленным документами и книгами, старик принялся вдумчиво перелистывать толстенный кожаный фолиант, определенно, судя по золотому тиснению на форзаце, имеющий некую ценность в узких кругах. ― А, вот она где, проказница эдакая, ― воскликнул профессор, наконец-то обнаружив искомое.
«В стародавние времена, коли еще по свету белому люда было мал-малехонько, бывше акромя зверья уселякого зело и чудо трехголово. Кликамши токмо Змий аки Трох головах. Веял он горести, да погибель учинял несчастному люду. О трех головах зело гад ползучий, да сребром покрытый, ни палицей его, ни рогатиной не одолети. Середни зев пламем жарким палил, первы зев холодом ледяным морил, а уж третий зело душу человечью вовек отымал. Обитался Змий в Лесу, и зело у него Володарь, и надобно было раз в лето, коли ночь самая коротка токмо и бывши, весть подарунок тому Володарю лесному, каб Змия он своего на люд не травил и милостью соей одарял. А коли народ про гостинцы запамятует, так лиха не оберётся. Семь десятков лет и невзгод токмо народ тот постигнет. Сам Змий тот возьмет, что ему надобно», — эта легенда, знаете ли, юноша, породила собой весьма жестокий и совершенно безнравственный обряд. Раз в году, в день летнего солнцестояния ― двадцать второго июля ― на священном капище, что находилось аккурат посередь Черного болота вплоть до недавнего времени, совершались человеческие жертвоприношения. Невиданная дикость ― собственных односельчан да на закланье. Люди-то у нас преимущественно темные, к наукам не приучены, вот и верили, преданьям старины глубокой, старательно соблюдая древние заветы предков, боясь гнева архаичного обитателя здешних лесов. Ох и трудов же стоило советским властям образумить наш народ, а, чтобы начисто искоренить эту, так сказать, небольшую традицию, пришлось даже НКВД привлекать, ― качая головой, подвел итог Карл Илларионович.
― Вот даже как, ― качнул Петр головою, ― видимо дело серьезно было, раз понадобились столь радикальные меры. ― В действительности Петр отлично знал, что именно к таким вот делам НКВД в первую очередь и привлекали. Изначально народный комиссариат задумывался как раз для борьбы со сверхъестественными проявлениями, как, впрочем, до этого и Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Граждане красные хоть и презирали царский режим, однако дураками не были. Для решения некоторых щекотливых вопросов они обратились к компетентным людям и быстренько организовали ведомство, соответствующее специфике вопроса. И если уж тут побывали товарищи в кожаных плащах да с маузерами наперевес, то, значит, старые сказки не такие уж и сказки. До этого момента Петр всего лишь имел некие предчувствия, что в Датском королевстве, то есть в Вильском районе не так все просто, как кажется на первый взгляд, а теперь вот появились и вполне убедительное подтверждение, что он тут не напрасно тратит свое время. ― Скажите, а сохранились ли какие-нибудь протоколы расследований с той поры? ― с надеждой спросил Петр, рассчитывая разжиться как минимум заметками очевидцев.
― Помилуйте, голубчик, тысяча девятьсот двадцать пятый год был на дворе. Ну какие такие протоколы? Комиссары-то эти все как один из крестьян, грамоте не больно-то и обучены, да они с трудом читали, не говоря уж о том, чтобы составить какую-нибудь бумагу. Прикатили, страху нагнали, кой-кого расстреляли, да и укатили восвояси. Вот и все дела. Однако, ― тут профессор сделал глубокую паузу, ― по этому вопросу у нас имеется один весьма и весьма ценный документ ― дневник последнего представителя рода Муромских, того самого невинно убиенного графа Сергея Феликсовича Муромского. В нем-то как раз-таки все события тех далеких лет подробнейшим образом изложены. Дневник сейчас находится, естественно, на хранении в музее, что, на мой взгляд, весьма и весьма символично, потому как здание, в котором сейчас располагается музей, ранее являлось родовым имением Муромских, а последним владельцем был тот самый, печально известный Сергей Феликсович Муромский, автор дневника. Граф этот, несмотря на свое высокородное положение, был весьма почитаем и уважаем среди местного населения. Люди, несмотря даже на все обстоятельства, к нему относились крайне проникновенно и все его указания беспрекословно исполняли, почитали как бога, я бы даже так сказал, ― с трепетом в голосе прогудел старик.
― О каких таких обстоятельствах вы толкуете? ― немедленно уцепился Петр за слова профессора.
― Так ведь… ― тут профессор замялся, ― знаете ли, согласно опять же источникам, да и чего уж греха таить, кое-каким свидетельствам, он-то, Сергей Феликсович, как раз-таки и руководил всеми теми непотребствами с жертвоприношениями. Его-то одним из первых и расстреляли как зачинщика и подстрекателя к смертоубийствам. Однако, как я уже сказал, сведенья эти не подтвержденные, а болтать народ у нас горазд. Правда, в дневнике имеется нечто эдакое, как это сказать, несколько обескураживающее описание некоего ритуала, направленного на поднятие общего благосостояния, но, знаете ли, граф ведь утратил рассудок под конец жизни, а времена-то какие лихие тогда были, революция опять же. Все же я склонен полагать, что это не более чем фантазии несчастного человека, лишившегося ума. Однако же, несмотря на это обстоятельство, в дневнике графа содержится ценнейшая для исследователя-фольклориста информация. Граф любезно изволил предоставить подробнейшее описание и самого ритуала, и его сакральной функции. Я несколько лет тщательно изучал его заметки и затем использовал их в качестве основы для своей монографии ― «Истоки архаичных верований древних вильцев: от сказки к обряду». В моей книге изложены и печальные обстоятельства кончины графа, а также дальнейшая судьба его наследия. Ежели заинтересованы, то, ― тут профессор неожиданно проворно вскочил и, резво взобравшись на табурет у книжного шкафа, выудил на белый свет еще один весьма увесистый фолиант, ― я с превеликим удовольствием подарю вам свою книгу, изучайте на здоровье. Тут и автограф автора имеется, ― профессор уставился на Петра, явно ожидая положительного ответа.
― С превеликим удовольствием, ― вежливо отозвался Петр, и литературный монолит немедленно очутился у него в руках. ― Все, что вы сейчас мне поведали, невероятно занимательно, впрочем, как и любое другое путешествие по просторам старинных преданий, ― Петр повертел в руках книгу и поднял на профессора взгляд. ― А что вы думаете о недавнем исчезновении большой группы туристов? Единственный выживший свидетель, десятилетний мальчик, утверждает, что группа была похищена гигантским блестящим чудовищем с крыльями и тремя головами. Имеется ли некое разумное объяснение этому явлению?
― Да что вы такое говорите, молодой человек? Какое такое чудовище? Мальчик наверняка очень напуган и растерян, такая трагедия приключилась, в группе же сгинула вся его семья ― мать, тетя и сестра, естественно, у ребенка травма и шок, вот и сочинил он себе чудовище. Я, кстати, где-то читал, что имеется у психики такое свойство ― вытеснять ужасные воспоминания и заменять их менее травмирующими. Уверен, что с мальчиком его воображение попросту сыграло злую шутку. У нас ведь как, места глухие, дикие, непролазные. Все время кто-то теряется, кого-то находят живым и невредимым, а кто-то исчезает бесследно. Скорее, это людская беспечность и топь болотная, нежели нечто эдакое ― мистическое или потустороннее, ― хрипло засмеялся профессор.
― Но тем не менее, вы же сами, ― тут Петр постучал пальцем по книге профессора, ― подтвердили наличие в здешних местах некоего культа поклонения, еще совсем недавно процветавшего. Ведь должны же быть и предпосылки его появления! Невозможно утверждать, что такой специфический обычай мог возникнуть на пустом месте, просто по прихоти чьей-то больной фантазии? ― аккуратно заметил Петр.
― С вашего позволения, расскажу я вам еще одну историю, ― тут профессор примолк, очевидно, окунаясь в пучину далеких и не самых радостных событий прошлого. ― Был у меня в детстве друг близкий ― Волька, ― наконец заговорил старик, голос его стал тихим, взглядом он устремился в пол, плечи его еще больше опустились, сделав профессора совершенно тщедушным, ― жили мы тогда в селе «Топки», ― вздыхая продолжил он. ― Волька находился на содержании у тетки и ее мужа, по причине того, что родители его сгинули невесть куда, может, в болоте утопли, а может, и на заработках, где… Значится… В общем, жил Волька сиротской лютой долей. А время-то, ох и суровое было время, голодное время, а рядом лес… Значится… В лесу всегда было, чем поживиться, не то ягодами, не то грибами, опять же хворостом для тепла можно разжиться, а бывало, и зайчишко какого-никакого пришибет, опять же все подспорье, все на прокорм… Значится… То лето выдалось особенно дождливым. Ничего, почитай, на полях не вызрело, хлеб весь погнил да сплесневел. А у тетки кроме Вольки своих семеро по лавкам, голодных ртов... Значится… Делать нечего, решились они идти в дальние леса, уже тогда дурная слава ходила о тех местах, не много находилось смельчаков, но делать-то нечего, впереди-то зима, голодная да холодная… а там, глядишь, и сподобишься набрать грибов, ягод да дичи наловить, коли повезет… Значится… Двинулись еще до зари вчетвером ― Волька, тетка его Марьяна, свекрова Марьяны и сестра свекровкина. Значит, идут они себе бредут по лесу, а кругом такая тишина стоит, что аж уши закладывает, ни зверье не шуршит, ни птаха не вскрикнет, да что и говорить, мошкары-то и той нет и в помине… Значится… Долго ли они шли, коротко ли, а вышли на полянку, а там грибов да ягод видимо-невидимо, просто море какое-то. Бросились тетка с бабами собирать, а Вольке как-то жутко вдруг стало, совсем как-то не по себе, и вроде же все тихо да спокойно, а нутро все одно со страху-то подсасывает. И тут вдруг видит Волька, а полянка вроде как рябью пошла, словно бы и не земля это вовсе, как если бы камень в воду бросить, а потом и того чуднее стало: потемнело все знатно, словно перед грозой, и тут завыло что-то вдалеке, зашумел да загудел лес, и вылезло из самой чащи зверье, вроде как змея, но очень большая о трех головах да с крылами. Волька увидал гада того да наутек кинулся, сквозь бурелом, не разбирая дороги. Думал, тетка с бабами следом бегут, а как оглянулся, ни баб, ни поляны, ни крылатого. Блуждал по лесу Волька с неделю, не меньше, думал ― все, сгинет в этом проклятом месте, а потом сам как-то вышел, да в пятидесяти верстах от нашего села. Он-то сам уберегся, а вот родню его так и не видали больше с той поры. Определили Вольку после в детский дом, ― старик снова затих, но потом продолжил: ― Не знаю я, что там приключилось на самом деле, в лесу том, но думаю, товарищ мой умом тронулся, пока блукал по лесу-то один, все ж таки дите несмышленое, всего-то девяти годочков-то от роду. Правда, ― тут старик задумчиво постучал пальцем по губам, ― я вот что припоминаю ― в советские-то годы при музее кружки всякие были, так вот, имелась там и мастерская, где поделки разные из природных материалов ребята ладили, и я однажды отыскал среди разных шишек и камешков коготь, величиною с ладонь взрослого человека. Помню, очень удивился я находке, спросил у вожатого, это ж какого-такого зверя эдакий коготь, а мне ответили, что медвежий, стало быть. Да вот только я потом сам на медведей ходил и ни разу таких здоровых когтей у них не видал, ― старик опять замолчал, но потом, словно очнувшись, бодро добавил: ― Может, и водилась какая аномалия в тех лесах, поди разбери, но думаю, что это, скорее, существо биологической мутации, нежели мифологической природы, а у страха, как известно, глаза-то велики, ― уверенно закончил он.
― А где ваш друг сейчас? ― спросил Петр, очень надеясь разжиться хотя бы свидетелем.
― Он как вырос, стал рыскать по лесам нашим, все покоя ему не давало то, что с родней случилось, все чудовище то искал, которое в детстве видал, да так и сгинул… вроде как медведь его задрал… ― вздыхая, пробормотал старик.