Почему миллионные блогеры, у которых и так все есть, вдруг массово пишут книги? Культуролог и писатель Евгений Фатеев объясняет это просто: цифровая память ненадежна, а книга остается. В интервью URA.RU он рассказал, как книги могут бороться с «внутренним иностранцем», как русские страдают синдромом самоуничижения и почему нейросети не победят тех, кто любит читать.
«Россия — это пещера Алладина»
— Евгений, вы сейчас активно занимаетесь издательством книг, я знакома с тремя вышедшими. Вы явно не планируете останавливаться на этом?
— В позапрошлом году мы с издательством АСТ запустили проект, в рамках которого за три года должны создать 22 книги. Первые три у нас уже вышли в прошлом году: это мои две — «Святые девяностые. Страна в тени» и «Феномены 1990-х», и Андрея Владимировича Кабанова «Криминальный Екатеринбург. Все совпадения не случайны». В этом году их будет еще больше.
Книга «У нас было великое советское искусство» подытоживает то, чем я занимался последние 15–16 лет. Я изучал советские визуальные искусства и удивился, обнаружив, какое это грандиозное явление. И попытался через книгу поделиться этим восторгом, удивлением. Я правда поражен тем, что для широкой публики советское визуальное искусство — это соцреализм и что-то такое. Я пришел к выводу, что это вершина развития мирового искусства. Может, это нагло звучит, но у меня просто других эпитетов не хватает. Мы уже сдали книгу, думаю, весной она выйдет.
— Говорят, что вы пишете книгу, в которой покажете другие поводы, почему стоит гордиться Россией. Что же в ней скрывается?
— Это «Самое в России», она тоже выйдет весной и посвящена не военным и идеологическим поводам для гордости (об этом у нас и так уже неплохо говорят и пишут), а частным, светским. Какие великие сокровища хранятся в наших депозитариях, музеях, архивах, библиотеках и какие достижения были, о которых мало кто знает.
— Почему для вас лично было важно написать именно такую книгу — о неочевидных, негероических поводах для гордости?
— В этой книге я исхожу из нескольких посылов. Первое: русские не умеют хвастаться. Если вы думаете, что мы такие хвастуны, вы ошибаетесь. Мы очень больны комплексом самоуничижения. Второй посыл: многие из наших поводов для гордости герметичны, они только наши, но есть один парадокс. За постсоветский период в России выросло два поколения тех, кого я называю «внутренние иностранцы». Я езжу по школам, в прошлом году охватил 100 из 166 учреждений Екатеринбурга. Ответственно заявляю: мы вырастили два поколения таких «внутренних иностранцев». Для них свое — не родное, они слушают западную музыку, не понимая, о чем там поют, но ловят драйв.
А как разговаривать с «внутренним иностранцем»? Его нужно удивлять и поражать всемирным, чтобы эти поводы для гордости могли оценить не только мы, но и люди из Африки, Китая, Японии. В книгу «Самое в России» выбираю только то, что имеет всемирное значение.
— Какие еще сокровища удалось найти, о которых мы даже не догадываемся?
— Самая лучшая в мире коллекция Анри Матисса находится у нас. Долгое время считалось, что главный художник XX века — Пикассо, а Матисс был вторым. Сейчас происходит переоценка, и Матисса все больше считают главным модернистом. Спасибо нашим русским купцам, прежде всего Сергею Щукину, который купил его шедевры и привез сюда. Или, например, первая в мире трансплантация головы была осуществлена в Советской России: живое существо прожило больше 20 дней с пересаженной головой. Или великая наука вирусология родилась в России. Или наряду с Максом Вебером, создателем целой науки, политической социологии, был русский ученый Моисей Острогорский. Или главный шедевр Гауди в Барселоне был невозможен без шуховских гиперболоидных конструкций.
Я выбираю такие вещи, которые сработают на наших внутренних иностранцев. В сердце и разум сегодняшнего молодого человека нужно прийти окольным путем. У него есть такой детский инсайт: мамин борщ всегда не совсем вкусный, вкуснее у кого-то там. Может, с этим связан наш интеллигентский комплекс неполноценности. Я пытаюсь в этой книге показать, что Россия — страна чудес, это пещера Алладина с великими ценностями, важными и для нас, и для всего мира.
— У вас еще в планах есть одна книга…
— 1 июня мы с моим соавтором Олегом Гененфельдом сдадим книгу, посвященную истории Свердловского рок-клуба. Мы год с ним записывали подкасты, на их основании эту книгу и сделали. Она будет, с моей точки зрения, немного полемичной. Может, кому-то очень понравится, а кого-то и заденет.
— Во время беседы с участниками рок-клуба удалось ли сделать открытия?
— Я все-таки думал, что рок-н-ролл — такая штука внутренняя, шаманская, а там некоторые оказались интеллектуалами, очень приятно. У меня сложилось свое мнение. Это не будет провинциально, юбилейно, фанфарно. Мы там заденем — будь здоров, наверное, кто-то обидится. Ну что делать. Это ляжет в канву моих представлений о позднесоветском перестроечном периоде и 90-х. В том числе и о том, что рокеры натворили, и что сейчас, кто дожил, увидит.
— Вы сказали, что книга о Свердловском рок-клубе получилась полемичной и кого-то даже заденет. За счет чего?
— Например, мы попробовали посмотреть, почему не удалось сделать ни одного формального открытия в жанре русским (не только свердловским) рокерам? А не удалось. Почему многие так и не научились играть? Что есть русская рок-музыка? Это продвинутая художественная самодеятельность или все-таки искусство? С моей точки зрения, в значительной степени это была продвинутая самодеятельность. И главный вопрос, который меня безумно интересует: какая часть русского рока переживет время? Потому что любой, кто изучал историю искусства, знает, какая жестокая, кровавая, беспощадная тварь — время. То, что мы любим и чему поклоняемся, может быстро забыться. И наоборот, что мы не считали важным, вдруг возносится. Мы и у них самих спрашиваем, что они думают. Кого запомнят, а кого забудут? А кого уже при жизни забыли?
— Есть ведь и еще одна книга, связанная с обликом России?
— «Россика. Россия и русские в зарубежном искусстве», я должен сдать ее 1 апреля, она уже почти готова. Это книга об образе России в зарубежном искусстве — от Ливонской войны, во время которой появились гравюры (как элемент информационной войны, если угодно), вплоть до зарисовок русских военнопленных времен Первой мировой войны авторства Эгона Шиле. Мало кто об этом знает. Или «Лениниана» Энди Уорхола, или графический портрет Сталина работы Пабло Пикассо — тоже мало кто знает. Мы все это в одной книге собрали.
«Происходит провинциализация города»
— Мы живем в очень быстро меняющемся мире. Зачем сейчас, когда все смотрят в будущее, так настойчиво оглядываться назад?
— Своими книгами я подхожу к вопросу: а что с нашей инфраструктурой памяти? Почему мы так быстро забываем? Притом, что хранить мы умеем. У нас мощная социальная память, грандиозная музейная система, доставшаяся от СССР. В каждой региональной столице — художественный музей плюс краеведческий. У нас все есть! Но мы, гуманитарии, не занимаемся интерпретацией, актуализацией нашего наследия.
Хочется заразить тем, что мы живем в поразительное время. В Европе в области наследия и открытий уже ничего не сделаешь, все перепахано 300 раз. А у нас можно делать открытия, даже не сильно погружаясь. Мы живем внутри одной из величайших культур. Я это ответственно заявляю, это не квасной патриотизм. Русскую живопись начал изучать глубоко только 15–16 лет назад, и я удивляюсь: как такие сокровища могут быть под спудом? А гордиться ими — сам Бог велел. Я своими книжечками пытаюсь кого-то заразить. Может, кто-то скажет: «Нет, ты не прав, вот тут еще круче». Пожалуйста, давайте «подсядем на иглу» нашего наследия. Это огромный, забитый до отказа чулан.
Мы недавно с Андреем Санниковым, поэтом Уральской школы, записали цикл подкастов «Отвратительная литература». От нас «досталось» Ахматовой и Пастернаку, Цветаевой и Мандельштаму, но мы поймали себя на том, что просто проговаривать некоторые имена второго, третьего ряда русских поэтов — уже великое удовольствие. Я подавлен и придавлен грандиозностью русского наследия хотя бы имперского периода, начиная с Петровского времени. Хочется этим восторгом поделиться.
— Судя по вашему рассказу, Екатеринбург стремится стать одним из эпицентров книгоиздательства России. Есть ли реально такие планы?
— Мы попробуем нашей командой осуществить невозможное: создать центр контентного производства, не уезжая в столицу. Мы хотим сделать это внутри Екатеринбурга. Конечно, проще уехать — сто раз уже так было, и звали, и постоянно нуждаются, чтобы мы перебирались, но мы держимся. Это тяжело, еще и на жизнь зарабатывать надо, но мы, пусть медленнее, чем хотелось, системно приближаемся к нашей мечте — начнем производить разный контент. Может, это не романтично звучит, но мне нравится такой термин — «эмиссия». Мы пытаемся создать свою контентную эмиссию из Екатеринбурга.
— Вы упоминали, что работать из Екатеринбурга тяжелее. В чем главная трудность?
— Очень мало примеров, когда что-то серьезное делается отсюда. Чтобы участвовать в большой контентной игре, надо уезжать. У нас эксперимент, не исключено, что обреченный, но я думаю, что нет.
Видите, в чем дело: у меня три года назад выходила колонка о провинциализации Екатеринбурга. К сожалению, этот тренд есть. Я как инсайдер культурной индустрии ответственно заявляю: действительно, происходит провинциализация города. Если точка невозврата еще не пройдена, то тренд, который будет очень сложно перебить, уже заложен. Если ничего не делать, мы станем просто очень большим Курганом. При всем уважении: у меня в паспорте место рождения — Курган, где я первый месяц жизни прожил. И что? И потом весь молодняк, понаехавший сюда, или амбициозные местные отсюда побегут штабелями, если этот тренд сохранится. Потому что станет скучно, заняться будет нечем, только «убухиваться», поэтому я начал это делать.
— Есть ли формула, как Екатеринбургу не превратиться в провинцию?
— Для того чтобы Екатеринбург не спровинциализировался, а екатеринбуржцы, я так понимаю, почувствовали вкус к жизни в центре, нужно радикально замахиваться на большое. Поскольку мы любим этот город и решили в нем остаться, попробуем. Хотелось бы, чтобы здесь мы все этим заразились, чтобы каждый в своем деле играл по-крупному, потому что главное — амбициозность. И тогда все, кто замахнется на крупное, начнут порождать вокруг себя связи.
— Подходящее ли сейчас время для провинциалов для того, чтобы заявить о себе на всю страну?
— Сейчас есть окно возможностей: неплохой вход в киноиндустрию, и вообще — есть запрос на идеи. Благодаря СВО, может, все перемешалось, ведь до нее были кланы «свои-чужие». Возможно, они снова сложатся, но пока вход для людей с идеями открыт. Самое ценное сейчас — идея: в Москве денег очень много, а идей мало. Не знаю, как долго это продлится. Друзья, придумывайте идеи! С внятно сформулированными идеями не пропадете.
— Как думаете, что портит провинциалов?
— То, что мы в рынок не играем. В провинции многое издается якобы книжек, но это не для рынка — презентационные подарочки, для друзей. Это же касается и других культурных жанров. Для нас ценность нашей творческой инициативы в том, что мы пришли по-честному в большое издательство. Я написал на общий адрес, мне ответили только через полгода, еще год договаривались. Мы обратились к самому большому — холдингу «ЭКСМО-АСТ», по разным оценкам, от 70 до 90% рынка — это они. И нам было интересно: наши идеи вообще интересны? Оказалось, интересны. Потом был второй вызов: издатель готов тратиться? Дальше третий: публике будет интересно? Продается или нет?
Наши предыдущие книжные проекты продались неплохо. «Криминальный Екатеринбург» Андрея Кабанова вообще разлетелся моментально, и он будет экранизироваться. У Андрея Владимировича в этом году в издательстве АСТ еще две книги выйдут. Одна — продолжение, а вторую мы начнем в апреле, там будет грандиозный медиапроект. Кабанов у нас расписался, теперь его можно считать писателем.
— Если говорить о книгоиздании, то не сдает ли оно позиции в эпоху соцсетей?
— Мы потихоньку понимаем, что книжки сегодня — абсолютно не бизнес. Их мало кто читает. Но интересная вещь: кто жил в соцсетевой среде, заметили, что сейчас очень многие, даже популярные блогеры, обязательно хотят отметиться в книгоиздании. Знаете почему? Много людей вкладывали деньги и силы в Telegram, а сейчас его возьмут и закроют. Возьмем мои тексты, которые я публиковал 20–25 лет назад на каких-то сайтах, их нет, как будто и не было. Инфраструктура памяти в цифре ненадежна, книга же — наоборот. Как ни странно, 2000 экземпляров, вроде бы мало, но это надежнее, чем миллионы просмотров. Книга — это как флаг. Ты плывешь по океану, видишь остров, воплощаешь идеи, ставишь флаг и говоришь: «Это моя территория».
«Сейчас не важно „как“, важно „что“»
— Вы много работаете с визуальным контентом. Нет ли желания выпускать и комиксы?
— Думаю, что уже весной этого года мы с издательством АСТ начнем публиковать комиксы. Многое готово, сейчас договариваемся об условиях. Мы уже второй год делаем для детишек школу комиксов с Александром Давыдовым. Рома Михайлин, автор учебника по написанию комиксов, учит детей. У нас уже почти отрисован роман про девяностые, жестокий такой, и готовы еще два сценария.
— Школа комиксов — это исключительно досуг для детей? Или вы строите грандиозные планы?
— У нас уже второй выпуск школы комиксов. Мы решили с ребятами визуализировать в формате бумажного кинематографа не снятые киносценарии великого русского писателя Евгения Замятина, автора одной из трех главных антиутопий XX века «Мы». В четырехтомнике Замятина, который выпустил «Книговек», в четвертом томе мы наткнулись на 20 нереализованных киносценариев. Если мы ничего не сделаем, они так и останутся не визуализированными. По итогам первого выпуска школы мы выпустили внутреннюю книжечку комиксов. А отчетом второго курса будет как раз цельный сборник — бумажный кинематограф Евгения Замятина. Мне кажется, это красивая культурная миссия.
— Речь только об обучении детей, а что насчет взрослых? Их уже не обучить?
— Почему нет? Хорошая идея. С детьми нам очень помогло управление культуры, которое возглавлял Илья Марков, — они отправляли к нам детишек из школ искусств. У нас в Екатеринбурге, с моей точки зрения, грандиозная система художественного образования, доставшаяся от советских времен. Это наше достояние, молиться надо, что оно есть, а со взрослыми пока не получается.
Но, видите, проблема назревает. В этом году мы уже ощущаем, как нейросети начали оставлять людей без работы — в журналистском цехе, IT, графдизайне. Говорят, до 80% людей могут остаться без работы из-за нейросетей. Гуманитариев, оставленных без работы, будет много, им надо будет предлагать какую-то занятость.
— Вы уже замечаете давление от нейросетей?
— У нас «Стенограффия» в прошлом году в декабре дала объявление о вакансии графического дизайнера. В наших скромных соцсетях было больше тысячи откликов за несколько дней. Раньше так не было. Что-то происходит, люди теряют работу, мы чувствуем эту поступь нового нейромира. Поэтому и взрослых, наверное, придется учить.
— Можно ли вообще сопротивляться нейросетям или останется только принять новые правила игры?
— В прошлом году наш арт-директор Андрей Колоколов сформулировал такую мысль: сейчас не важно «как», важно «что». «Как» уже нейросеть умеет, пока плохо, но она учится. Еще два года назад она делала мерцающие видео, а сейчас? Так вот, «как» скоро можно будет обойтись без человека. А «что» — это нужно вынуть из себя, знать контекст, задавать себе и миру правильные вопросы.
Я три года езжу по школам, читаю лекции о пользе чтения, рассказываю десятиклассникам, почему в новом нейросетевом мире без способности читать — делать нечего. Мы входим в мир, где люди, которые читают книги, будут управлять всеми остальными. Точнее, уже так происходит. Читайте! Нечитающие в нейромире будут терпилами.