Палата. Капельница. Мать ещё не открыла глаза после наркоза.
Рядом с кроватью — мужчина в костюме. Раскладывает бумаги на тумбочке, двигает стакан с водой. Дочь стоит за его плечом и торопит:
— Давайте быстрее. Ей отдыхать надо.
— Зинаида Павловна, вот здесь, пожалуйста, — мужчина наклоняется к матери.
Мать поднимает руку — та, без капельницы. Берёт ручку. Подпись — кривая, детская, будто впервые.
— Спасибо, — говорит дочь. — Мама, я рядом. Спи.
Мужчина убирает бумаги в папку. Дочь провожает его до двери.
Стул у кровати — тёплый. Второй — пустой.
Палата пахла хлоркой и чем-то сладким — то ли лекарствами, то ли карамелью, которую медсёстры грызли на посту. Диана остановилась в дверях и не сразу вошла: мать лежала на высокой кровати, маленькая, с трубкой капельницы в левой руке, и казалась не больной, а просто очень уставшей. Как после долгой дороги.
У кровати стояли два стула. На одном — мятая газета и пакет из аптеки. Второй — пустой.
Диана положила ладонь на сиденье первого стула. Тёплое. Вера только что ушла.
— Мам, — позвала она тихо.
Зинаида Павловна не ответила. Дышала ровно, с присвистом, и капельница отсчитывала капли, как метроном.
Диана села на второй стул — холодный, жёсткий, дальше от кровати — и достала из сумки термос с бульоном. Куриный, без соли, как мать любила. Три часа варила утром, процеживала через марлю, чтобы ни одной крупинки.
Дверь в палату скрипнула. Вера вошла, на ходу расстёгивая пальто. Высокая, прямая, с каштановыми волосами, которые всегда выглядели так, будто она только из парикмахерской.
— О, ты тут, — сказала Вера и поставила на тумбочку пакет с йогуртами. — Я уже договорилась с врачом насчёт диеты. Мам, тебе нельзя домашнее пока, только то, что я принесла.
Диана держала термос на коленях.
— Я бульон сварила. Куриный. Без соли.
Вера повесила пальто на спинку тёплого стула и посмотрела на термос так, как смотрят на ненужный подарок — с вежливостью, за которой нет благодарности.
— Дианочка, я понимаю. Но ты же не каждый день тут, ты не знаешь, что ей назначили. Поставь в холодильник на посту, потом кому-нибудь отдашь.
За стеной кто-то позвал медсестру — тонким голосом, настойчиво, и никто не отозвался.
— Я звонила врачу, — сказала Диана. — Бульон можно. С третьего дня.
— Ты звонила, — повторила Вера и села на свой стул, тёплый, ближний. — А я тут сижу. С утра до вечера. Врач мне лично сказал, что пока только то, что в списке. Тебе он по телефону одно скажет, а мне — другое, потому что я рядом и вижу, как ей на самом деле.
Зинаида Павловна пошевелилась под одеялом. Диана привстала, но мать не проснулась — просто повернула голову к стене.
Диана убрала термос обратно в сумку. Молния застряла на полпути, и она дёрнула сильнее, чем нужно.
***
На следующее утро Диана приехала раньше — к восьми, ещё до обхода. Привезла тёплые носки, серые, из козьего пуха, которые мать просила ещё до больницы. Зинаида Павловна всегда мёрзла, даже летом спала под двумя одеялами, и Диана помнила это с детства — ледяные материнские ступни, которые та грела об дочкину спину, когда ложилась рядом.
Вера уже была в палате. Сидела на своём стуле с телефоном, листала что-то, и рядом на тумбочке стояла каша в контейнере с надписью «Вторник».
— Мам, я носки привезла, — Диана подошла к кровати и наклонилась.
Зинаида Павловна приоткрыла глаза. Мутные, нездешние. Улыбнулась — или попыталась.
— У неё есть носки, — сказала Вера, не отрываясь от телефона. — Я купила на прошлой неделе. Две пары. Одни на ней.
Диана заглянула под одеяло. На матери были белые больничные носки — тонкие, хлопковые.
— Это не твои.
— Мои в тумбочке. Медсестра переодела утром, — Вера наконец отложила телефон. — Ты бы лучше деньгами помогла, чем носками. На сиделку. Я одна тут разрываюсь, мне тоже работать надо.
В коридоре загремела каталка. Медсестра заглянула в палату, увидела обеих сестёр и замялась в дверях.
— Я перевожу каждый месяц, — сказала Диана. — Тридцать тысяч. На карту.
— Тридцать тысяч, — Вера покачала головой и встала. — Знаешь, сколько стоит один день сиделки? Три с половиной. Тридцать тысяч — это даже не полмесяца. А я тут каждый день, Диана. Каждый.
Медсестра, молоденькая, с короткой чёлкой, сделала шаг назад. Диана перехватила её взгляд — та смотрела не на Веру, а на мать. На то, как Зинаида Павловна натягивала край одеяла на уши, будто хотела не слышать.
— Ты всегда так, — добавила Вера, уже спокойнее, и это было хуже крика. — Красивый жест. Носки из козьего пуха. А потом месяц не появляешься.
Диана положила носки на тумбочку. Рядом с кашей во вторничном контейнере. И села на свой стул — холодный, дальний.
— Я работаю, Вера.
— Все работают, я тоже — но я тут.
***
Вечером Диана стояла у плиты, грела суп и не могла перестать думать о том, как Вера сказала «каждый день» — с таким лицом, будто это медаль, которую никто не оценил.
Григорий сидел за столом с пультом в одной руке и вилкой в другой, переключая каналы между кусками котлеты.
— Не езди завтра, — сказал он, не поворачиваясь. — Вера справляется. Ты только нервничаешь.
— Это моя мать, Гриша.
— И её тоже. — Пульт щёлкнул. Спорт, новости, спорт. — Твоя сестра всегда была хитрее. Не лезь, пока мать в больнице. Потом разберётесь.
Чайник щёлкнул и выключился. Диана не стала наливать. Пар поднялся к потолку и растаял.
— Что значит «хитрее»?
— То и значит. Она при маме. Ты — нет. Кому мама скажет спасибо, как думаешь?
Диана вылила суп обратно в кастрюлю. Не потому что не хотела есть — потому что руки делали что-то сами, пока голова была в палате, на холодном стуле, рядом с матерью, которая натягивала одеяло на уши.
— Я перевожу деньги, Гриша. Каждый месяц.
— Деньги — это деньги, — ответил он. — А Вера — рядом. Ты думаешь, мать считает переводы? Она считает, кто сидит у кровати.
На экране телевизора женщина в красном платье рекламировала йогурт. Григорий прибавил звук.
Диана вышла из кухни. Тарелка так и осталась на столе — пустая, с вилкой поперёк.
***
На пятый день после операции Диана приехала к обеду. Отпросилась с работы, сказала начальнице, что мать в больнице, — та покивала и отпустила без вопросов.
В коридоре второго этажа было пусто. Пахло щами из столовой и чем-то медицинским, резким, что всегда стоит в больницах рядом с перевязочными. Диана несла пакет с апельсинами — мать любила, когда в палате пахнет цитрусовыми, — и уже подходила к повороту, когда услышала голос.
Медсестра — та самая, с короткой чёлкой — стояла у поста и говорила по телефону, прижав трубку плечом. Говорила не тихо и не громко, а так, как говорят на работе, когда думают, что никто не слушает.
— ...да, на третий день привела. Нотариус. Прямо сюда, к кабинету Игоря Петровича. Бабушка ещё в себя не пришла толком, а та уже с папкой стоит. Я спросила — она сказала, страховка. Какая страховка, Лен, ты видела когда-нибудь нотариуса, который страховку оформляет?
Диана остановилась. Пакет с апельсинами покачнулся.
— ...ну, генеральную, наверное. На всё. Квартира, деньги. Бабушка подписала, она же после наркоза, ей скажи — подпишет что угодно. А дочка стояла и торопила: давайте быстрее, маме отдыхать надо. Забота, блин.
Медсестра обернулась, увидела Диану и замолчала. Телефон дёрнулся в руке.
— Простите, — пробормотала она и ушла за пост.
Диана стояла посреди коридора с апельсинами в пакете и не двигалась. Кто-то прошёл мимо — санитарка с ведром, оставила за собой запах хлорки. Потом ещё кто-то. Потом — никто.
Она дошла до палаты. Толкнула дверь.
Мать спала. Капельница капала. На тумбочке — контейнер с надписью «Четверг» и початая бутылка воды.
Два стула. На первом — пальто Веры. На втором — пусто.
Диана подошла к первому стулу, сняла пальто и положила на спинку кровати. Села на стул. Тёплый — Вера только ушла. С нотариусом, на третий день после операции. Генеральная доверенность на квартиру и вклад — на всё, что у матери было.
Мать подписала, потому что доверяла. Потому что Вера сказала «так надо». Потому что после наркоза слово «надо» звучит как приказ, и нет сил спрашивать — кому надо и зачем.
Апельсины выкатились из пакета на пол. Диана не стала их подбирать.
***
Она позвонила Вере из машины. Руки перехватывали ремешок сумки, лежавшей на пассажирском сиденье, — перекручивали, отпускали, перекручивали снова.
— Вера, ты оформила доверенность на себя?
Тишина. Секунда. Две.
— Кто тебе сказал?
— Не важно. Ты оформила генеральную доверенность на маму, пока она после наркоза?
Вера выдохнула в трубку — длинно, устало, как выдыхают перед тем, как объяснять очевидное ребёнку.
— Диана, это страховка. Документы, которые нужны на случай, если маме станет хуже. Я оформила, чтобы можно было действовать быстро — оплатить лечение, продать что-то, если понадобится. Я тебя не стала дёргать, потому что ты и так на работе, и ты бы не поняла.
— Генеральная доверенность — это не страховка.
— А ты юрист? — голос Веры стал твёрже. — Ты вообще знаешь, что такое генеральная доверенность? Я с нотариусом всё обсудила, всё законно. Мама подписала сама. В сознании.
— В каком сознании, Вера? Она на третий день после наркоза имя своё не помнила!
— Нотариус подтвердил её дееспособность. Он проверял. — Пауза. — Я не хочу ссориться. Я делаю то, что нужно. Ты переводишь тридцать тысяч раз в месяц и думаешь, что этого достаточно. А я — тут. Каждый день. И мне нужны полномочия, чтобы решать вопросы, пока ты на работе.
— Какие вопросы? С квартирой?
Вера замолчала. Потом — спокойно, так спокойно, что ремешок сумки натянулся до скрипа:
— Мамина квартира — мамино дело. И моё. Потому что я рядом. Ты привыкла откупаться переводом, чтобы совесть не грызла. Не делай из меня злодейку только потому, что тебе стыдно, что ты не приезжала.
Вера повесила трубку. Диана сидела в машине, на парковке больницы, и слушала гудки.
Рядом, на пассажирском сиденье, лежал пакет с носками из козьего пуха, которые мать так и не надела.
***
На следующий день Диана поехала в нотариальную контору. Узнала адрес — нашла в интернете: Вера когда-то упоминала фамилию нотариуса, ещё когда оформляли наследство отца. Тогда всё делили поровну. Пополам. Как сёстры.
Контора располагалась в полуподвале жилого дома — узкий коридор, стулья в ряд, табличка с часами приёма. Пахло бумагой и тонером от старого принтера.
Диана ждала сорок минут. Пропустила женщину с ребёнком, потом мужчину с портфелем, потом ещё одну женщину, которая вышла из кабинета с мокрыми глазами и не попала в рукав пальто.
— Мне нужно узнать, — сказала Диана, когда села напротив нотариуса — пожилого мужчины с очками на кончике носа. — Моя мать, Зинаида Павловна Краснова, тысяча девятьсот сорок шестого года рождения. Была ли оформлена доверенность от её имени?
Нотариус снял очки, протёр стекло краем галстука и надел обратно.
— Я не имею права разглашать информацию о действиях, совершённых в отношении третьих лиц. Вы можете обратиться с запросом в нотариальную палату или через суд.
— Я её дочь.
— Я понимаю, — нотариус наклонил голову. — Закон одинаков для всех.
В приёмной зазвонил телефон. Секретарша за стеклянной перегородкой подняла трубку и заговорила быстро, деловито, как будто за стеной не сидела женщина, которая только что узнала, что у неё вытаскивают семью из-под ног.
— Могу я хотя бы... — начала Диана.
— Нет, — сказал нотариус. — Не могу. Мне жаль.
Диана встала. Застегнула куртку до самого подбородка — на улице было плюс пять, но она застегнула так, будто минус двадцать. Вышла на крыльцо, остановилась у ступеней и достала телефон.
Набрала Веру. Гудки тянулись — длинные, ровные, и никто не взял.
Набрала снова. То же самое.
Перехватила ремешок сумки — туго, так что кожа на ремне побелела — и пошла к машине.
***
Вечером Григорий ужинал перед телевизором. На экране шло шоу про ремонт — ведущий с бородой ломал стену кувалдой. Григорий жевал и смотрел, и вилка стучала о тарелку в ритме ударов.
— Гриша, — Диана стояла в дверях кухни. — Вера оформила на себя генеральную доверенность от мамы. Пока мама была под наркозом. С этой доверенностью она может продать квартиру, снять деньги со вклада. Всё.
Григорий не повернулся. Вилка стукнула о тарелку. Ведущий замахнулся кувалдой.
— Ты слышишь?
— Слышу, — ответил он и переключил канал. Теперь женщина в переднике нарезала лук. — И что ты хочешь сделать?
— Поехать в больницу. Поговорить с мамой. Она может отменить доверенность.
— А если Вера уже что-то оформила?
— Тогда — в суд.
Григорий положил вилку. Повернулся наконец, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который не хочет ввязываться, но понимает, что от него ждут слов.
— Диана. Не лезь.
— Это моя мать.
— И Верина тоже. А Вера — хитрее. Всегда была. Ты полезешь — она тебя размажет. В суде, при родственниках, при матери. Скажет, что ты не приезжала, что только деньги переводила, что ей одной пришлось тащить. И будет наполовину права.
Женщина на экране плакала от лука. Григорий прибавил звук — видимо, по привычке, потому что тут же убрал обратно.
— Наполовину — это не полностью, — сказала Диана.
— Наполовину — это достаточно, чтобы мать встала на её сторону. Подумай, что будет: ты придёшь к матери и скажешь — Вера тебя обманула. Мать в больнице, после операции, ей восемьдесят. Как думаешь, она что выберет — правду или покой?
Диана стояла в дверях, и кухня казалась чужой — стол с клеёнкой, чайник, запах подогретого супа. Всё то же самое, что было вчера. Всё — другое.
— То есть мне — сидеть?
— Тебе — подождать. Мать выпишут. Поговоришь дома, спокойно, без Веры. А сейчас ты только хуже сделаешь.
Григорий вернулся к телевизору. Вилка снова застучала.
Диана закрыла дверь кухни и ушла в спальню. Легла не раздеваясь и смотрела в потолок. За стеной Григорий переключал каналы, и звуки менялись — музыка, голоса, смех, снова голоса.
Она вспомнила, как три месяца назад Вера позвонила и спросила, на каком этаже мамина квартира и какой метраж. «Для домоуправления, — сказала Вера. — Какие-то бумаги на перерасчёт». Диана продиктовала. Не задумалась.
А ещё раньше, в ноябре, Вера спрашивала про мамин вклад — «есть ли там что-то, чтобы оплатить ремонт труб, а то у неё кран течёт». Диана сказала: «Кажется, тысяч четыреста». И не задумалась тоже.
Все знаки были. Все вопросы — не случайные. А она думала: сестра заботится.
***
На седьмой день после операции мать впервые заговорила чётко.
Диана приехала к девяти. Веры не было — стул стоял пустой, без пальто, без газеты. Второй стул тоже пустой. Палата выглядела так, будто сюда давно никто не заходил — только капельница капала и монитор мигал зелёным.
Зинаида Павловна лежала с открытыми глазами. Не мутными, как раньше, — ясными, с испуганной яркостью человека, который проснулся и не сразу вспомнил, где он.
— Мам, — Диана села на ближний стул. Тот, который обычно был тёплым.
Сейчас — холодный.
— Дианочка, — мать потянула руку. Худую, в синяках от капельниц. — Ты приехала.
— Я каждый день приезжаю, мам.
Зинаида Павловна качнула головой. Край одеяла сбился, и она привычно потянула его на себя.
— Вера была? — спросила Диана.
— Вера... — мать нахмурилась, как вспоминают адрес, который знали, но забыли. — Вера была. Вчера. Или позавчера. Она бумаги приносила.
Диана не двинулась. За стеной кто-то включил радио — тихо, еле слышно, и музыка просачивалась сквозь стену, как вода сквозь трещину.
— Какие бумаги, мам?
— Для документов. Она сказала — так надо. Чтобы всё было оформлено. На случай... — мать замолчала, и по лицу прошло что-то — не страх, а растерянность. — Я подписала. Она сказала, так надо для документов.
— Что именно ты подписала?
— Не помню, — мать потянула одеяло выше. — Дианочка, я не помню. Она сказала — подпиши, и я скорее уйду, тебе отдыхать надо. Я подписала. Разве плохо?
Диана сидела на стуле и не вставала. Капельница отсчитала пять капель, прежде чем кто-то заговорил.
— Мам, Вера оформила доверенность. Генеральную. На себя. Это значит, она может распоряжаться твоей квартирой, твоим вкладом, всем.
Зинаида Павловна моргнула. Раз, другой. Потом повернула голову к окну — на улице было серо, февральское небо давило на стёкла.
— Она же моя дочь, — сказала мать, и последнее слово оборвалось, будто она забыла, как его закончить.
— Мам, она привела нотариуса в больницу на третий день после операции. Ты ещё имя своё путала.
Мать закрыла глаза. Не от усталости — от того, что не хотела слышать. Одеяло было натянуто до подбородка, и из-под него торчали только пальцы — тонкие, с жёлтыми ногтями, с пластырем от катетера.
— Я не знала, — прошептала она. — Я думала — это для больницы.
В коридоре хлопнула дверь. Каблуки — быстрые, решительные.
Вера вошла в палату с папкой под мышкой и остановилась, увидев обеих. Взгляд метнулся от Дианы к кровати и обратно. Потом она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
— Мам, ты ей рассказала?
Зинаида Павловна молчала. Край одеяла дрожал в её пальцах.
— Вера, — сказала Диана. — Мама не знала, что подписала.
— Мама в сознании, — ответила Вера, и голос у неё был ровным, будто речь шла о квитанции за свет. — Нотариус подтвердил. Документ оформлен по закону. Я не сделала ничего незаконного.
— Ты привела нотариуса к женщине, которая не понимала, где находится.
Вера подошла к тумбочке и поставила папку рядом с бутылкой воды. Аккуратно, ровно, как ставят вещь, которая нужна каждый день.
— Я приезжала к ней каждый день. — Вера повернулась к Диане и заговорила тем самым тоном — спокойным, медленным, как объясняют ребёнку. — Каждый. Я мыла её. Я кормила. Я договаривалась с врачами, с медсёстрами, с завотделением. Ты перечисляла тридцать тысяч на карту и считала, что помогаешь. А кто сидел с ней ночью, когда ей было плохо после наркоза? Кто? Не ты, Диана.
— Это не даёт тебе права оформлять...
— Это даёт мне право решать, — перебила Вера. — Потому что я — рядом. А ты — не рядом. Ты на работе. Ты дома с Гришей. Ты где угодно, только не здесь.
Зинаида Павловна сжала край одеяла и натянула его до самых глаз.
— Девочки, — прошептала она. — Не надо.
Никто не услышал.
— Мама может отменить доверенность, — сказала Диана. — Я привезу другого нотариуса. Сюда, в палату.
Вера засмеялась. Коротко, одним выдохом, и этот выдох был страшнее крика.
— Попробуй. Мама скажет нотариусу то, что скажет ей любая мать — что доверяет обеим дочерям. И ничего не изменится. Потому что доверенность — уже оформлена. А то, что ты хочешь сделать, — это скандал. Суд. Экспертиза. Маму будут таскать по кабинетам, проверять, спрашивать, была ли она в сознании. Ей восемьдесят, Диана. Ты хочешь, чтобы твоя мать в суде доказывала, что была невменяемой?
Диана повернулась к матери.
— Мам, скажи ей. Скажи, что ты не понимала.
Зинаида Павловна не открыла глаз. Одеяло дрожало.
— Я подписала, — прошептала мать. — Она сказала — так надо.
Вера подошла к кровати, поправила капельницу и наклонилась к матери.
— Мамочка, не переживай. Всё хорошо. Я обо всём позабочусь. Отдыхай.
Диана встала. Стул скрипнул по линолеуму. Вера не обернулась.
— Ты не имеешь права.
— У меня — доверенность, — ответила Вера, не поворачиваясь. — А у тебя — тридцать тысяч в месяц и чистая совесть. Каждому — своё.
Диана вышла из палаты. Дверь закрылась тихо, сама, на пневматическом доводчике.
***
В коридоре было пусто. Скамейка у кабинета завотделением, на которой, наверное, сидел нотариус пять дней назад. Линолеум в потёртостях. Запах щей из столовой за углом.
Диана дошла до лестницы, села на ступеньку и набрала Григория.
— Гриша, Вера оформила генеральную. Мама сама сказала. Не понимала, что подписывала.
— Я же говорил — не лезь.
— Гриша, это квартира. Вклад. Всё мамино.
— И что ты сделаешь? В суд подашь? На сестру? Мать потащишь на экспертизу?
Диана молчала. Внизу, на первом этаже, хлопнула входная дверь, и потянуло холодом — февральским, сырым, с запахом мокрого асфальта.
— Подожди, пока мать выпишут, — повторил Григорий. — Дома поговорите. Спокойно.
— Вера уже действует. Каждый день, пока мы ждём. Каждый день — это ещё одна сделка, которую можно оформить.
— Диана, — Григорий вздохнул, и в трубке зашуршало, как будто он приложил телефон к плечу. — Я не полезу в ваши с сестрой дела. Разбирайтесь сами.
Гудки. Диана положила телефон на ступеньку рядом с собой и сидела, пока мимо не прошла санитарка с вёдрами, обдав запахом хлорки.
Она встала, спустилась на первый этаж и вышла на крыльцо больницы. Воздух был сырой, тяжёлый, и небо сидело так низко, что, казалось, тронь рукой — и дотянешься.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Веры: «Не делай глупостей. Мама устала. Дай ей отдохнуть».
Диана убрала телефон и пошла к машине. На полпути остановилась, вернулась ко входу, поднялась обратно на второй этаж и толкнула дверь палаты.
Мать лежала одна. Вера ушла. Стулья стояли пустые — оба. На первом осталась вмятина на сиденье. На втором — ничего.
Зинаида Павловна не спала. Лежала отвернувшись, и край подушки был тёмным от влаги.
— Мам, — сказала Диана от двери.
— Дианочка, — мать повернула голову. — Я что-то не то подписала?
— Да, мам.
Капельница капала. За окном — голуби на карнизе, тяжёлые, нахохленные, и один стучал клювом по жестяному отливу.
— Она же моя дочь, — повторила мать тихо, обрывая фразу на полуслове.
Диана подошла к кровати, но не села. Стояла рядом, держала мать за руку — за ту, без капельницы, — и молчала, потому что говорить было нечего.
В коридоре затихли шаги. Дверь палаты была приоткрыта, и сквозь щель было видно, как по коридору идёт медсестра с подносом.
Потом — другие шаги. Каблуки. Быстрые.
Вера появилась в дверях с телефоном в одной руке и папкой в другой.
— Мам, я заехала попрощаться. Завтра утром привезу Нину Сергеевну — это сиделка, она будет с тобой, пока я на работе.
Вера не смотрела на Диану. Как будто её не было в палате.
— Вера, — сказала Диана. — Мама хочет отменить доверенность.
Вера повернулась. С лицом, на котором не было злости — было терпение. То самое терпение старшей сестры, которое означает: я сейчас объясню тебе, маленькой и глупой, как устроен мир.
— Мама ничего не хочет. Мама после операции. Мама устала. — Вера подошла к кровати с другой стороны и наклонилась. — Мамочка, ты хочешь отменить доверенность?
Зинаида Павловна перевела взгляд с одной дочери на другую. Две дочери и два стула у одной кровати.
— Я... не знаю, — прошептала мать.
— Вот видишь, — Вера выпрямилась. — Она не знает. Потому что ей не надо этим заниматься. Ей надо лечиться. А документами занимаюсь я.
Диана стояла, не отпуская материнскую руку.
— Мам, тебе не нужно ничего решать прямо сейчас. Я приду завтра. Мы поговорим. Без Веры.
Вера подняла папку со стула и прижала к себе.
— Без меня? — Она улыбнулась. Край рта дёрнулся, будто улыбка не удержалась на лице. — Диана, ты не приезжала полгода. Полгода. А теперь будешь решать — без меня?
— Я переводила...
— Ты переводила, — Вера перебила, и в голосе появилось что-то новое, что-то стальное. — Ты переводила деньги. Знаешь, что мама говорила, когда ты в очередной раз не приехала на выходные? Знаешь? «Диана занята. Диана работает. Диана переведёт». А я сидела рядом и молчала, потому что стыдно было при ней говорить правду — что ты её бросила. Не физически. Просто перестала быть рядом. И когда ей нужна была помощь — настоящая, не переводом — рядом была я.
Мать закрыла глаза. Одеяло натянуто до подбородка. Рядом, на тумбочке, початая бутылка воды с прикроватной запиской: «Пить часто, по глотку. В.»
Диана отпустила материнскую руку и вышла.
В дверях оглянулась. Вера уже села на ближний стул и открыла папку. Доставала бумаги, раскладывала на тумбочке, придвигала ручку. Мать лежала рядом с закрытыми глазами, и было непонятно — спит или притворяется.
Дверь закрылась.
***
Диана не помнила, как спустилась, как дошла до машины. Сидела за рулём, не заводя двигатель, и смотрела на здание больницы — жёлтое, облупившееся, с тёмными окнами, за которыми где-то на втором этаже, в третьей палате от угла, её мать лежала в кровати, а её сестра сидела рядом и раскладывала бумаги.
Телефон загудел. Вера.
Диана взяла.
— Я не хочу ссориться, — Вера говорила тихо, почти ласково, как говорят, когда дети уснули и нужно обсудить взрослое. — Но ты должна понять: мама старая. Ей восемьдесят. Квартира стоит одна, вклад — это всё, что есть. Если с мамой что-то случится, а документы не оформлены — будет суд, раздел, месяцы. Я просто заранее позаботилась. Ты бы спасибо сказала.
Диана молчала.
— Алло? — Вера ждала секунду. — Ладно. Не хочешь — не надо. Но учти: я уже оформила доверенность на управление вкладом. Сегодня перевела сто тысяч на лечение. Всё чеки, всё прозрачно. Не ищи подвох, его нет.
Линия оборвалась.
Диана положила телефон на пассажирское сиденье, рядом с пустой сумкой. Ремешок свесился на пол и покачивался, как маятник.
Сто тысяч со вклада — уже. Сегодня. На лечение.
Четыреста тысяч на вкладе. Было четыреста. Теперь — триста.
И квартира. Однушка в спальном районе, мамина, с обоями в цветочек, с ковром на стене, с балконом, на котором мать сушила бельё. Восемь миллионов, если продать. Может, девять.
Вера каждый день в больнице. Вера с нотариусом. Вера с папкой. Вера с ручкой. Вера — на тёплом стуле, ближнем, откуда до матери рукой подать.
А Диана — на холодном. На дальнем. На том, с которого не дотянуться.
Она завела машину и выехала с парковки. Дома Григорий ужинал перед телевизором, переключая каналы с таким лицом, будто в мире не произошло ничего, что стоило бы обсуждения.
***
На девятый день Диана приехала в больницу и не нашла мать в палате. Кровать была заправлена, стулья сдвинуты к стене, капельница убрана.
— Краснова? — медсестра на посту полистала журнал. — Выписана. Сегодня утром. Дочь забрала.
— Какая дочь?
— Старшая. Вера... — медсестра заглянула в записи. — Вера Павловна. Подписала все бумаги. Увезла домой.
Диана стояла у поста, и в голове крутилась одна мысль: домой — к маме или к Вере?
— Куда увезла? Адрес?
— Мы не фиксируем. — Медсестра закрыла журнал. — Но, кажется, в квартиру матери. Дочь говорила, что там ремонт нужен и что она сама проследит.
Ремонт. В мамину квартиру, на которую теперь генеральная доверенность.
Диана достала телефон. Набрала мать — длинные гудки, никто не взял. Набрала Веру — «Абонент недоступен».
На посту медсестра — другая, не та, с чёлкой, — разговаривала по телефону и не обращала внимания. За стеклянной перегородкой висел календарь с котёнком и надписью «Февраль». Котёнок улыбался.
Диана спустилась на первый этаж, вышла на крыльцо и позвонила Григорию.
— Гриша, Вера забрала маму из больницы. Без меня. Не предупредила. Увезла в мамину квартиру. Телефон не берёт.
Григорий помолчал. Потом:
— Поезжай к матери.
— А если Вера там?
— Тогда поговоришь при ней.
Пауза. На крыльце стоял мужчина в халате, курил и смотрел в сторону парковки. Дым тянулся вверх и растворялся в сером небе.
— Гриша, ты поедешь со мной?
— Нет. — Без паузы, без колебания. — Это ваше дело. Ваше с сестрой. Я не полезу.
Гудки.
Диана села в машину, завела, выехала. По дороге к маминому дому она вспомнила, как в детстве они с Верой делили конфеты из жестяной банки. Мать ставила банку на стол и говорила: «Поровну. Считайте». И Вера всегда считала первой, и всегда — правильно. Ровно. Пополам.
Когда это кончилось? Когда Вера перестала считать поровну?
Мамин дом стоял серый, пятиэтажный, с балконами, увешанными бельём. Третий подъезд, четвёртый этаж. Диана поднялась по лестнице — лифт не работал, как всегда, — и остановилась перед дверью с обитой дерматином обивкой.
Позвонила — никто не ответил.
Позвонила ещё раз. За дверью шаги — тяжёлые, медленные.
Открыла Вера. В домашнем халате, без макияжа, с собранными в хвост волосами. За её спиной — мамин коридор, обои в цветочек, вешалка с пальто.
— А, — сказала Вера. — Пришла.
— Где мама?
— В комнате. Лежит. Устала с дороги. — Вера не посторонилась. Стояла в дверях, загораживая проход.
— Пусти меня.
— Мама отдыхает, Диана. Приходи завтра.
За Вериной спиной послышался голос — тихий, надтреснутый:
— Кто там?
— Это Диана, мам! — крикнула Диана через Верино плечо.
— Пусть... пусть зайдёт, — голос матери.
Вера помедлила. Потом отступила, и Диана прошла мимо неё по узкому коридору — мимо вешалки, мимо зеркала, в котором мелькнуло её лицо — бледное, с тёмными кругами.
Мать лежала на диване в большой комнате. Под двумя одеялами, в тех самых белых больничных носках. Рядом, на журнальном столике — лекарства, стакан воды, пульт от телевизора. И папка. Та самая, Верина, с документами.
— Мам, — Диана опустилась на корточки рядом с диваном.
— Дианочка, — мать попыталась улыбнуться, но губы дёрнулись и замерли на полпути. — Вера забрала меня. Привезла домой.
— Я вижу, мам.
— Она хорошая, — мать погладила Диану по руке. — Обе хорошие. Не ругайтесь.
Вера стояла в дверях комнаты, скрестив руки на груди, и молчала. Папка на столике лежала закрытой, но из-под обложки торчал край бумаги с печатью.
Диана не стала спрашивать. Не стала спорить. Посидела десять минут, поправила одеяло, налила матери свежей воды и встала.
В коридоре Вера догнала её у двери.
— Диана.
Диана обернулась.
— Мама подписала ещё один документ, — Вера говорила тихо, без злости, без торжества — с деловитостью человека, который сообщает результат. — Дарственную на квартиру. Сегодня утром, перед выпиской. Нотариус приехал в больницу.
Диана стояла в прихожей. Обои в цветочек. Вешалка. Зеркало.
— Мама... знала?
— Мама подписала. — Вера смотрела спокойно. — Она в сознании. Нотариус подтвердил. Всё по закону.
— Это... — Диана не договорила.
— Это справедливо, — сказала Вера. — Я рядом. Я ухаживаю. Я заслужила. Ты — переводила деньги.
Диана вышла. Дверь закрылась за спиной — тихо, без стука.
На лестнице она остановилась и прислонилась к стене. Штукатурка холодная, крупчатая. Этажом ниже кто-то готовил — пахло жареным луком.
Телефон в кармане. Набрала Григория. Три гудка, четыре, пять. «Абонент занят или не отвечает».
Диана спустилась на первый этаж и вышла во двор. Серое небо, мокрый асфальт, детская площадка с ржавыми качелями. Когда-то они с Верой качались на этих качелях, и мать стояла внизу и говорила: «По очереди! Поровну!»
Поровну.
Диана села в машину. Не завела. Смотрела на подъезд, на окна четвёртого этажа, за которыми сейчас Вера расхаживала по маминой квартире — уже по своей квартире — и раскладывала документы на журнальном столике.
А мать лежала на диване и говорила: «Обе хорошие. Не ругайтесь».
***
Наверху, на четвёртом этаже, Вера закрыла дверь на оба замка и прошла в кухню. Поставила чайник. Достала из шкафчика мамину чашку — белую, с отколотым краем, — и поставила рядом свою.
Зинаида Павловна позвала из комнаты:
— Верочка, Диана ушла?
— Ушла, мам.
— Она обиделась?
Вера не ответила. Достала телефон и набрала номер.
— Константин Игоревич? Это Краснова. Да, всё подписано. Дарственная зарегистрирована? Отлично. — Пауза. — Нет, вклад пока не трогайте. Подожду неделю. Пусть сначала всё уляжется.
Чайник закипел. Вера налила себе чаю и села за стол. Мамин стул — напротив — стоял пустой, с продавленной подушкой на сиденье.
— Верочка! — голос из комнаты, тонкий, как ниточка.
— Что, мам?
— А Диана придёт завтра?
Вера отпила чай и поставила чашку на стол. Рядом с папкой, в которой лежали дарственная, генеральная доверенность и справка о дееспособности, выданная нотариусом, который приехал в больницу на третий день после операции.
— Не знаю, мам. Она занята. Она всегда занята.
Зинаида Павловна замолчала. В комнате тикали часы, и было слышно, как за стеной у соседей работает телевизор — что-то про ремонт, мужской голос говорил о стенах, которые нужно сносить.
Вера допила чай, вымыла чашку и убрала в шкафчик. Мамину оставила на столе.
Потом достала телефон и написала сообщение. Не Диане. Кому-то другому, с именем, сохранённым в контактах как «Риэлтор Ольга».
«Квартира оформлена. Когда можно оценку?»
Отправила. Убрала телефон. Поправила на голове хвост и пошла в комнату — к матери, которая лежала на диване под двумя одеялами и ждала, когда кто-нибудь из дочерей принесёт ей воды.
Вера принесла. Подала стакан. Мать выпила глоток и отвернулась к стене.
На журнальном столике, рядом с лекарствами и пультом, лежала папка с документами. Вера переложила её в шкаф, на верхнюю полку, за стопку постельного белья.
Туда, где мать не дотянется.
Если подпишетесь — каждая история найдёт вас вовремя 🖤
Сейчас читают: