Всё началось с того, что дядя Лены — Борис — снова заехал к нам по пути из Сургута в Кострому. Борис — это такой персонаж, который появляется раз в два месяца, занимает весь диван, выпивает полчайника и рассказывает о буровой так увлечённо, что через час я начинаю чувствовать себя специалистом по бурению, хотя максимум, что я сверлил в жизни, — это дырку в стене под полку, и то криво.
Борис работает буровым мастером. Два месяца вахты в районе Сургута, два месяца отдыха в Костроме. По дороге домой он регулярно заезжает к нам в Москву. Говорит, что «проветриться надо после Севера, а то в Костроме сразу в баню, а баня после вахты — это святое, но сначала надо развеяться». Что он понимает под «развеяться», я не знаю. Но обычно это означает три часа монолога о буровой установке «Уралмаш БУ5000», после которого я могу с закрытыми глазами показать, где у неё лебёдка, а где кронблок. Я даже знаю, чем буровой раствор на углеводородной основе отличается от глинистого. Первый дороже, второй — грязнее. Кажется. Честно говоря, к третьему часу вся информация у меня сливается в одну сплошную буровую кашу.
Лена, услышав звонок в дверь и увидев в глазок Бориса, сделала круглые глаза и прошептала:
— Твой выход. Я ухожу в спальню смотреть сериал. Ты же знаешь, я эти рассказы про буровую выносить не могу. Мне кажется, что у меня в ушах начинает работать перфоратор.
— А я, по-твоему, могу? — возмутился я.
— Ты мужик. Терпи. И налей ему чаю, а то он без чая вообще не замолкает.
Я открыл дверь. Борис ввалился в прихожую с большим рюкзаком, от которого пахло соляркой и тайгой. Он был в стёганой ватнике, хотя на улице был май, и улыбался так, будто только что нашёл клад.
— Ну, здравствуй, родственник! — заорал он, сжимая мою руку так, что я услышал хруст собственных позвонков. — Как жизнь? Как Ленка? Как кот? Живой ещё?
— Васька живой, — прохрипел я, пытаясь вернуть руке чувствительность. — Проходи, чай будешь?
— Чай — это святое! — Борис скинул рюкзак, и он приземлился с таким звуком, будто туда загрузили пару гирь. — С дороги лучше чая ничего нет. Ну, может, ещё сто грамм, но я сегодня "пас", так что чай.
Мы прошли на кухню. Я поставил чайник. Борис сел на табуретку, огляделся, понюхал воздух.
— Хорошо у вас, — сказал он. — Уютно. А у нас на вахте — железо кругом. Буровая, бытовка, опять буровая. Два месяца этого — и мозги начинают пересыхать. Зато потом дома отмокаешь — и снова в бой.
— Рассказывай, — сказал я с обречённостью человека, который знает, что следующие три часа его жизни будут посвящены лебёдкам, кронблокам и буровым растворам.
Борис не заставил себя ждать.
— А ты знаешь, — начал он, отхлебывая чай, — мы в этот раз на новом участке бурили. Геологи сказали: «Тут залежь, ребята, метров на пятьсот, берите выше, ниже — не промахнётесь». Мы, значит, взяли. Пробурили. А там — пусто. Ничего нет. Ну, геологи, конечно, сразу: «Это вы, буровики, пласты буровым раствором загадили! Не туда пробурили! Не тем раствором промывали!» А я им говорю: «Вы сначала научитесь определять, где нефть, а потом нас учите. А то нафантазируете, а мы тут трубы таскаем, раствор мешаем, а в итоге — шиш с маслом. Вернее, шиш без масла».
— А геофизики? — спросил я, чтобы показать, что я в теме.
— Геофизики? — Борис махнул рукой. — Эти вообще зазнайки. У них все с высшим образованием. Приезжают на буровую, такие важные, приборы свои навороченные в скважину пихают, а сами даже трубу не поднимут — не положено им по статусу. И тоже любят наезжать: «Вы не туда пробурили, вы не так ориентировали». А мы что? Мы бурим, куда скажут. Скажут туда — бурим туда. Скажут обратно — обратно не пробуришь, скважина уже есть.
— Сложная у вас работа, — сказал я, надеясь, что это прозвучит достаточно сочувственно, чтобы перевести тему.
— Ничего сложного, — отмахнулся Борис. — Работа как работа. Техника, железо, люди. Главное — чтобы техника не ломалась, люди не пили, а геологи не фантазировали. Но это из области фантастики.
Он допил чай, я налил ему второй. И тут мне в голову пришла мысль. Раз уж Борис всё равно в ударе, может, я воспользуюсь случаем? Меня уже несколько недель мучил вопрос, который я никак не мог решить. После того как Геннадий из планового отдела обвинил меня в том, что я своим отпускным загаром деморализовал коллектив и лишил его премии, я всерьёз задумался: а почему я, в свои сорок лет, до сих пор не начальник? Почему не могу купить Геленваген? Борис — человек бывалый, через многое прошёл. Может, у него есть ответ?
— Борис, — сказал я, — а можно у тебя совет спросить?
— Валяй, — великодушно разрешил он, наливая себе третий чай.
— Я вот всё думаю. Мне сорок лет. Я простой менеджер. Даже не начальник отдела. Не директор, не владелец бизнеса. Геленваген себе позволить не могу. А в моём возрасте люди уже руководят корпорациями. Ты как думаешь, может, мне стоит стремиться в начальники?
Борис посмотрел на меня так, будто я предложил ему заменить буровой раствор на кефир.
— В начальники? — переспросил он. — Ты это серьёзно?
— Ну, я задумываюсь иногда.
— Слушай, — Борис отставил кружку и подался вперёд. — Я тебе как человек, который на буровой пятнадцать лет работает, скажу. Начальство — это не карьера. Начальство — это диагноз. Ты станешь начальником, работать разучишься, отупеешь, а когда тебе коленом под зад сделают — а это обязательно сделают, потому что начальников всегда делают коленом под зад, — то ты никому не будешь нужен. Ни с руками, ни с головой, ни с амбициями.
— Но у начальников же своя работа, свои навыки, — возразил я. — Управление, стратегия, планирование.
— Какие навыки? — Борис чуть не поперхнулся чаем. — Работа начальника построена по одной схеме. Первое: спросить у подчинённых, какие у них проблемы. Второе: потребовать от подчинённых, чтобы они эти проблемы решали. И всё. Это вся стратегия. Всё планирование.
— Ну не может быть всё так просто, — усомнился я.
— А вот смотри, — Борис поставил кружку и начал загибать пальцы. — Вот ты начальник. К тебе приходит подчинённый и говорит: «У меня станок сломался». Что ты делаешь?
— Ну… ищу способ починить?
— Нет! — Борис хлопнул ладонью по столу. — Ты говоришь: «Это твоя проблема. Ты должен её решить. Если ты не можешь решить проблему со станком, значит, ты плохой специалист. Иди и чини». И подчинённый идёт и чинит. А если не может — ты его штрафуешь. Или увольняешь. И проблема решена. Никаких навыков.
— Но это же неэффективно!
— Для кого? Для тебя — эффективно. Ты ничего не делал, а проблема решилась. А если не решилась — ты наказал того, кто не решил. И опять молодец.
Я задумался. В его словах была какая-то пугающая логика.
— И таких начальников много? — спросил я.
— До смешного доходит, — Борис откинулся на спинку стула. — Я тебе случай расскажу. Однажды наш генеральный директор — царство ему небесное, хотя он, говорят, до сих пор жив и где-то в Питере работает, — получил сводку с буровой. А там актированные дни: ветер дует, температура минус сорок пять, работа останавливается. Он посмотрел, подумал и поставил резолюцию: «Ветер выключить. Температуру повысить на двадцать градусов. Главному инженеру — исполнять».
Я подавился чаем.
— Что? — переспросил я, когда откашлялся. — Ветер выключить?
— Ага. Главный инженер сидел, смотрел на эту резолюцию и думал, как ему ветер выключать. Три дня думал. Потом вызвал начальника партии, показал ему бумажку и сказал: «Исполняй». Начальник партии тоже три дня думал. Потом вызвал мастера — меня, то есть. Говорит: «Борис, у нас задача. Ветер выключить. Температуру повысить. Приступай». Я посмотрел на бумажку, потом на него, потом на окно, за которым бушевала пурга, и говорю: «Может, я лучше пробурю вам скважину до Китая? Это будет проще». Начальник вздохнул, взял бумажку и ушёл. Через неделю пришла новая резолюция: «Отставить. Продолжать работу по факту погоды». Но осадочек остался.
— И что, никто не сказал директору, что так не бывает? — спросил я.
— Кто ж ему скажет? — удивился Борис. — Он же директор. Ему не говорят, ему приносят резолюции. А если кто и скажет, то его быстро научат, что с начальством не спорят.
— И как вы вообще работаете в таких условиях?
— А никак, — Борис пожал плечами. — Работаем, как работаем. Я, кстати, в своей конторе уже пятнадцать лет. За это время у нас сменилось пять генеральных директоров и семь главных инженеров.
— Пять директоров за пятнадцать лет? — переспросил я.
— Ага. Двоих посадили, — Борис начал загибать пальцы. — Двое, говорят, в Питере сейчас работают, но я их не видел, может, врут. А один куда-то пропал. Спился, наверное. Или в тайгу ушёл. Такое тоже бывает.
— А тебя почему не посадили и не уволили? — спросил я с искренним интересом.
— Меня? — Борис усмехнулся. — Меня каждую вахту обещают уволить. Каждую! Я уже привык. Приезжаю на буровую, мне говорят: «Борис, ты в этот раз точно последний. Если скважина пойдёт не по плану — уволим». Я киваю, иду, работаю. Скважина идёт как идёт. План — это вообще такая штука, которая живёт своей жизнью. Но меня до сих пор не уволили. Потому что кто вместо меня будет? Молодые? Они два месяца работают, а потом увольняются. Или в запой. Или в другую контору, где на три тысячи больше платят. А я стабильный. Я как та буровая установка: старый, надёжный, иногда ломаюсь, но чиниться дешевле, чем новый покупать.
— И тебя это не напрягает? — спросил я. — Вечно под угрозой увольнения?
— А зачем мне напрягаться? — Борис разлил остатки чая по кружкам. — У нас в жизни есть такая важная концепция. Называется «work-life balance». Слышал?
— Слышал, — кивнул я. — Баланс между работой и жизнью.
— Вот-вот, — Борис поднял палец. — Это самая правильная концепция. Я два месяца работаю — без выходных, без праздников, в мороз, в пургу, когда ветер выключают только на бумаге. А два месяца я живу. В Костроме. В бане. С друзьями. С женой. С удочкой. Это и есть баланс. А начальники? У них баланса нет. Они и на работе — начальники, и дома — начальники. У них даже отпуск — это совещания в другом месте. Какой там баланс? У них перекос в одну сторону. И чем выше начальник, тем сильнее перекос. А когда перекос становится критическим, его или сажают, или он спивается, или в тайгу уходит. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал я, хотя до конца ещё не осознал.
— Так что не нужен тебе Геленваген, — заключил Борис. — И начальником становиться не нужно. Работай себе, деньги получай, домой приезжай, жену целуй, кота гладь. И живи. Пока ты нужен как специалист, пока ты что-то умеешь руками делать, тебя никто не уволит. А станешь начальником — работать разучишься, руками ничего не будешь уметь, только бумажки подписывать и резолюции ставить «ветер выключить». А потом тебя раз — и коленом под зад. И всё. Иди потом, работай. А ты уже ничего не умеешь. И никому не нужен.
— А как же амбиции? — спросил я. — Как же стремление к большему?
— Амбиции, — Борис усмехнулся. — Амбиции — это когда тебе кажется, что ты достоин большего, чем у тебя есть. А на самом деле у тебя есть всё, что нужно. Жена, кот, работа, крыша над головой. Это и есть большее. Потому что у некоторых и этого нет. А Геленваген — он только кажется, что нужен. А купишь — и что? В нём так же в пробках стоять будешь. И так же зарядку от телефона искать. И так же жена будет ругать за то, что поздно пришёл. Только ещё и кредит платить за него. Нет, ты лучше без Геленвагена. И без начальства.
Я хотел возразить, но в голову ничего не приходило. Потому что в его словах была какая-то простая, почти буровая правда. Я вспомнил своего начальника Славу. Он постоянно на совещаниях, постоянно кого-то успокаивает, постоянно что-то решает. У него даже времени на обед нет. И при этом ему всё время кажется, что он недостаточно начальник. Что ему нужно ещё, ещё, ещё. А когда он получит это «ещё», то, наверное, захочет ещё больше. И так до бесконечности. Или до тюрьмы. Или до тайги.
— А как же «work-life balance»? — спросил я. — Эту концепцию, кстати, мой начальник переводит совсем иначе. Говорит, что дословный перевод неправильный. Что правильный перевод — «ненормированный рабочий день».
Борис засмеялся так, что чуть не упал с табуретки.
— Твой начальник — дурак, — сказал он, вытирая глаза. — Извини, конечно, но это факт. Ненормированный рабочий день — это когда у тебя нет жизни. А когда у тебя нет жизни, то и баланса нет. И ты становишься тем самым директором, который требует ветер выключить. Потому что ты уже забыл, что ветер выключить нельзя. И что температура сама по себе, а не по резолюции.
— Но что делать, если начальник требует ненормированный рабочий день? — спросил я.
— А ты ему скажи, что у тебя есть концепция, — посоветовал Борис. — Скажи: я два месяца работаю, два месяца живу. Как буровой мастер. Если не нравится — увольняй. Но тогда ищи замену. Найди такого же дурака, который будет пахать за троих и ещё начальству улыбаться. А я пойду туда, где мою концепцию уважают.
— А есть такие места?
— Есть, — уверенно сказал Борис. — В Костроме, например. Или вот у вас в Москве, наверное, тоже есть. Просто их искать надо. А не начальством становиться.
Мы допили чай. Борис зевнул, потянулся и сказал, что пойдёт спать, потому что завтра с утра в Кострому, а ему ещё «развеяться» надо. Я проводил его в комнату, где он уже расстелил свой спальник прямо на диване, потому что «на перинах, говорит, у вас мягко, у меня спина буровая, мне твёрдое надо».
Я вернулся на кухню, сел и задумался. Лена вышла из спальни, когда поняла, что монолог закончился.
— Ну что, — спросила она, — Борис тебя опять просветил насчёт лебёдок?
— Лебёдок не было, — сказал я. — Было про начальство. Он сказал, что не надо мне стремиться в начальники. И что Геленваген мне не нужен.
— Мудрый человек, — сказала Лена. — Я ему всегда говорила, что он умный. А ты?
— А я, кажется, начинаю с ним соглашаться.
— Тогда иди мой посуду. Это твоя концепция. Баланс: я ужин готовила, ты моешь.
— А где в этом балансе отдых? — спросил я.
— Отдых — это когда ты помоешь посуду и пойдёшь спать. А завтра на работу. Ненормированным рабочим днём.
Я вздохнул, встал и пошёл мыть чашки. По дороге заглянул в комнату, где на диване уже раздавался могучий храп Бориса. Храп был такой, будто на буровой запустили сразу три насоса. Лена, услышав это, сказала:
— Он всегда так храпит. Я в детстве, когда он у нас оставался, затыкала уши подушкой. Но ты не переживай, у нас в спальне не слышно.
— Я не переживаю, — сказал я. — Я думаю. Если он так храпит пятнадцать лет, и его до сих пор не уволили с буровой, значит, он действительно незаменимый специалист. Потому что если бы его уволили, этот храп переместился бы в Кострому насовсем. А так — только на два месяца.
— Логично, — сказала Лена. — Мой посуду, логик.
Я помыл посуду, выключил свет и пошёл в спальню. И думал: а ведь Борис прав. Не нужно мне начальство. Не нужно быть тем, кто выключает ветер и повышает температуру резолюцией. Лучше быть тем, кто умеет работать руками. Или хотя бы головой. И при этом помнить, что после работы есть жизнь. А если начальник говорит, что жизни нет, а есть ненормированный рабочий день, то, может, начальник просто забыл, что такое «work-life balance». Или не знал никогда.
Завтра, когда Борис уедет в Кострому, я позвоню Геннадию и скажу ему, что он зря на меня обижался из-за премии. И что начальство — это диагноз. И что ветер выключить нельзя. И что в сутках двадцать четыре часа, и если половину из них ты работаешь, а половину — живёшь, то это нормально. А если работаешь все двадцать четыре, то это не работа, а буровая установка, которая работает на износ. И рано или поздно сломается. И чинить её будет дороже, чем купить новую.
Но новую, как говорит Борис, ещё найти надо. А старая, если её не мучить, ещё долго прослужит. Так что, может, и не нужно мне Геленвагена. И начальства. А нужно просто мыть посуду, гладить кота и иногда слушать Бориса, который рассказывает, как выключать ветер. Хотя ветер, как известно, не выключается. И это, наверное, главная истина, которую я вынес из сегодняшнего вечера.
Так-то.