Эта биография моей прабабушки Евдокии Васильевны Маненко составлена из неопубликованных рассказов её внучки Галины Залесской.
Ильинское
В последние дни зимы 1870 года родился в семье небогатого подмосковного псаломщика Василия Федорова Никольского десятый ребенок, третья дочка. Крестили её третьего марта по старому стилю и нарекли Евдокией.
Душка, как звали её в семье, росла между двумя братьями: старшим Василием и младшим – Алексеем или Лёнькой. Росла бойкой на язычок, любопытной и отчаянной. Вырастая вместе с братьями, она не отставала от них в шалостях.
Образование у неё было самое мизерное: второклассная сельская школа. Обучение продолжалось четыре года, Душа училась легко и охотно, прочно запоминая всю школьную премудрость. Очень хотелось учиться дальше, но отец решил, что девушке лишняя наука не нужна. В то время ей разрешили пользоваться библиотекой в имении живших в селе помещиков. Кажется, никогда больше в жизни не пришлось ей столько прочесть, как в эти годы. Потряс её Достоевский, полюбились Некрасов и Кольцов.
На девятнадцатом году, когда подросла Душа, превратилась в статную девушку, сосватали московские братья её за Николая Владиславлева, певчего одной из московских церквей, личного почётного гражданина. Жених казался завидной партией.
Москва
Переехала Душа жить в Москву. Владиславлевы нанимали небольшую квартирку «от хозяев». Для двоих эта квартира была не нужна, и, как тогда было распространено, сдавали сами комнату жильцам. Квартировали у них два молодых чиновника Железнодорожного ведомства: Кошелев и Маненко. Оба постояльца были весёлыми, молодыми, любезными. Иван Григорьевич Маненко часто поглядывал на свою молодую хозяйку очень уж ласково. Но семейная жизнь забирала у Дуни столько сил, что она не задумывалась на этим.
Муж, бывший значительно старше её, оказался жестоким, неумным, да к тому же алкоголиком. Однажды, после безобразного скандала, когда разъярённый муж избил её чуть ли ни до смерти, выкинула она четырёхмесячный плод. Решила Дуня, что с мужем она больше жить не будет. Оправившись после болезни, она уехала к отцу в деревню.
В Москве постояльцам было отказано в квартире, Иван Григорьевич спешно уволился и уехал в Харьков, к себе на родину.
Вскоре Дуня получила от него письмо. Иван Григорьевич звал Дуню к себе, убеждал, что не мыслит без неё жизни, что не позволит себе даже в помыслах обидеть.
И Дуня решилась. Условием отъезда Дуни от мужа была солидная сумма отступного, да ещё и ежемесячное содержание. Об этом договорились братья.
Харьков
Менее чем через год родилась у Ивана Григорьевича и Дуни первая дочка. Елена, Лёля, Лёленька. За Лёлей сразу же появился на свет сын. Крестили Георгием. Только стал ходить Жоржик, почувствовала Дуня, что снова станет матерью.
А затем пришла первая беда. В июне 1897 года получили известие о смерти брата Александра. Создавалась угроза отношениям с Владиславлевым. Брат умел, только ему одному известными способами, влиять на бывшего Дуниного мужа. А тот опускался всё ниже и ниже.
Следом сообщили Дуне из Москвы, что собирается Николай вытребовать блудную жену по этапу. Под конвоем Дуня была посажена в третий класс поезда и привезена в Москву. С трудом удалось Дуне связаться с братьями. Кое-как всё было улажено, но Дуня пролежала несколько дней с температурой. В Харькове подоспело время родов. Родилась девочка. Назвали её в честь бабушек Александрой. Но пережитое горе даром не прошло. Шура с восемнадцати лет страдала припадками эпилепсии.
О Николае после этой истории долго не было ни слуху, ни духу, а в конце девятисотого года пришло Дуне из Москвы письмо с известием о смерти Владиславлева.
В начале 1901 года они с Ваней обвенчались. Начались хлопоты по усыновлению детей. И только со второй половины 1902 года решением Харьковской Казенной Палаты Елена, Георгий и Александра были причислены к семейству харьковского мещанина Ивана Григорьевича Маненко в качестве усыновлённых.
1904 год принёс тревоги. В январе началась Русско-японская война.
Заболела тифом Дуня. Но чуть стала поправляться хозяйка, переболевшая легко, как заболела младшая Шурочка. И вот болезнь добралась и до самого Ивана Григорьевича. Он скончался от тифа 2 февраля 1904 года по старому стилю.
Ослабевшая после болезни, сама она хотела покончить самоубийством жизнь. Но были дети … Нужно было жить.
Нужно было жить
Сбережений в семье не имелось. Пыталась кормиться, сдавая жильё студентам, готовя обеды, но прожить долго на это было нельзя. Бесчисленное число раз обращалась она за вспомоществованием в Акцизное Управление, где работал Иван Григорьевич, но он не дослужил до пенсии, и вся эта помощь была вроде единовременных подачек.
Помог один из приятелей умершего мужа. Он предложил ей поступить на службу торговать в одной из винных лавок – «монопольке».
«Монополька» была на окраине города, на Основе. Работа в винной лавке дала возможность переселиться на казенную квартиру, на богатства не принесла. Случались недостачи, даже крупные. Сослуживцы не оставляли Евдокию Васильевну. Захаживал и чиновник Уездного Полицейского Управления Фёдор Матвеевич Безкровный, позднее перешедший на службу в Акцизное Управление.
Года через два после смерти мужа вышла бабушка замуж за Федора Безкровного. Прожила она с ним шестнадцать лет и разошлась уже после революции.
После Февральской революции и ликвидации Акцизного Управления, в годы разрухи пришлось ей овладевать ремеслом. Башмачничала, шила из холста на деревянных колодках высокие ботинки. В этот период научилась Евдокия в домашних делах обходиться без помощи слесарей и плотников. Всякие мелкие ремонты в квартире многие годы делались ей самой.
Сын Жорж пропал при неизвестных обстоятельства. Он служил в банке, во время Империалистической войны был подпоручиком. Когда на юге России была разбита добровольческая армия, было последнее сообщение о нём. Шура с первым своим мужем во время революции оказалась на Дону, муж был убит. А в Харьков Шура вернулась со спасшим её командиром отряда Красной Армии. Основным кормильцем семьи стала дочь Лёля.
Жизнь Евдокии Васильевны после не слишком болезненного расставания с Бескровным в начале 20-х годов вскоре приобрела иное направление. Её любовь и память оставались с Иваном Григорьевичем, большой портрет которого всю жизнь висел в квартире. У неё появилась цель и определился смысл жизни. Она была нужна: у Лёли появилась дочка Галочка.
Война
Когда началась война, Евдокии Васильевне был 71 год. Стало известно, что завод им. Шевченко, где дочь Елена работала зам. главного бухгалтера по материальному снабжению, будет эвакуироваться. Евдокия Васильевна уезжать отказалась: оставить Шуру одну она не могла.
Зиму 1941-42 года они с Шурой как-то прожили. Шура умерла летом 1942 года, задохнувшись во время припадка. Пока Шура была жива, она с некоторыми ходила на «менку». На «менку» ходил весь город. В деревню горожане несли свои отрезы, шубы, какие могли ценности, отдавая всё за мешок муки, полумёрзлую картошку, кусок сала. Продала все, что можно было продать: и слесарные инструменты, сохранившиеся ещё с дореволюционного времени, и вазочки, и чашечки. На продажу шли даже нитки «мулинэ», оставшиеся от занятий вышивкой и спутанные в большой клубок. Их выдергивали по одной, раскладывали по цветам, а потом меняли на рынке на картофелину, кусок лепёшки или луковицу.
И когда уже ничего не осталось, попалась на глаза старая колода карт. Когда-то в молодости разбрасывала она их для подруг. Решила заняться этим и сейчас. Её гадание сродни нищенству – кто кусок хлеба или лепёшки даст, кто пару луковиц, кто пирожок с картошкой. Это было нищенство, но подходили люди, надеясь услышать в это страшное время слова утешения и надежды.
После освобождения Харькова вернулись из эвакуации Лёля с Галочкой. Евдокия Васильевна была ещё бодрой. Дряхлеть она стала как-то сразу в 1948-49 годах. В 1951 году у неё отнялись ноги, но она всё порывалась уйти «к своим» в Москву, утверждая, что не может быть такого, что там никого уже нет в живых.
Умерла она в ночь под Новый 1952 год.