Прошла неделя. Жизнь налаживалась — не сразу, по кусочкам, как заплатки на старое одеяло.
Григорий выходил на крыльцо, садился на лавочку, вытягивал левую ногу. Палка рядом, прислонена к перилам. К нему заходили — Михалыч со склада, Семён Карпович, Дарья Степановна. Сидели, курили, говорили негромко. Нина мыла посуду и слушала обрывки — про урожай, про мужиков, которые вернулись, про тех, кто не вернулся.
Клавдия забегала через день. Приносила то молоко, то луковицу, то просто себя — садилась на крыльце рядом с Гришей, щурилась на солнце. Молчала. Ей было хорошо рядом с чужим живым мужиком — просто сидеть и знать, что вот этот дошёл.
В субботу Митя прибежал из школы раньше обычного.
— Мам! Мам, папа лошадку режет!
Нина вышла на крыльцо. Григорий сидел на ступеньках — строгал брусок перочинным ножиком. Стружки падали на доски.
— Ты чего? — спросила Нина.
Григорий поднял голову. Прищурился.
— Обещал же.
Митя подсел рядом, подбирал стружки. Нина смотрела на них — на двоих, рядышком на ступеньках — и вспомнила, как Митя, пятилетний, стоял в дверях с лошадкой в руках и спрашивал: «Пап, а лошадку тебе дать? С собой?» И Гриша ответил: «Нет, сынок. Ты её сбереги. Я вернусь — и ещё одну вырежу. Побольше».
Четыре года. Сберёг. И Гриша — вернулся.
Ножик ходил неровно — руки ослабели, пальцы не те, что раньше. Но он строгал. Упрямо, не торопясь, как делал всё: чинил крыльцо, перебирал крышу, полз по полю с перебитыми ногами.
— Пап, а ей можно гриву?
— Можно. Завтра доделаю.
***
В воскресенье вечером, после ужина, все разошлись. Свекровь — к себе, Митя — спать. Григорий посидел на кухне, покрутил палку, потом встал и ушёл. Скрипнула кровать. Через минуту — ровное дыхание.
Нина убрала посуду. Протёрла стол. Повесила полотенце.
Дом затихал. Часы тикали. За окном — май, тёплый, тёмный. Где-то через два забора лаяла собака — лениво, для порядка.
Нина подошла к комоду.
Выдвинула нижний ящик — тихо, чтобы не скрипнул. Нашла конверт — на ощупь, под квитанциями. Там же, где положила в декабре. Под ним — казённые бумаги: ответы из госпиталей, справки, запросы. Те трогать не стала. Бумаги — просто бумаги. А вот конверт — нет.
Достала. Закрыла ящик.
На кухне зажгла лампу на самое малое. Открыла конверт. Вынула лист — тетрадный, сложенный вчетверо, карандашом. На сгибах потемнел, затёрся. Пять месяцев.
Развернула.
«Алексей». Над ним — зачёркнутое «Лёша». Карандаш потускнел, но буквы видны.
Нина прочитала. Не быстро, не медленно — так, как читают то, что знаешь наизусть, но всё равно читаешь, потому что в последний раз.
Не жалеет. Так надо. Пусть живёт.
Одна строчка задержалась в глазах дольше других: «…ни ту девочку на берегу, которой давно нет».
Девочки нет. Девятнадцатилетней Нинки, которая стояла у воды и смотрела, как камешки прыгают по реке, — нет. Есть женщина с грубыми руками и морщинами у глаз, у которой муж на крыльце строгает лошадку, сын подбирает стружки и свекровь печёт пироги с капустой.
Нина сложила лист. Убрала обратно в конверт.
Подошла к печке. Открыла дверцу.
Угли тлели — после ужина не прогорели до конца. Красноватое, тусклое. Тёплый воздух дохнул в лицо.
Нина подняла конверт.
И замерла. На секунду, не больше. Пальцы сжались — привычно, знакомо. Двенадцать лет она носила в себе это имя, и сейчас оно лежало в руке — последний раз, последний клочок бумаги, последние буквы.
Голос из комнаты — сонный, хриплый:
— Нин… Ты чего не ложишься?
Григорий. Проснулся. Или не спал.
— Ложусь, Гриш. Сейчас.
Тишина. Он не переспросил, не встал. Поверил — и уснул обратно. Как всегда. Как все девять лет.
Пальцы разжались.
Конверт лёг на угли. Занялся с угла — медленно, плотно. Огонь лизнул край, пополз к середине. Буквы проступили на мгновение — «Алексей», карандашом, — почернели и рассыпались.
Нина смотрела, как горит. До конца — пока последний клочок не свернулся и не стал пеплом.
Закрыла дверцу. Задвинула заслонку.
***
Загасила лампу. Села к столу.
В темноте — тиканье часов. За стенкой — сопение Мити. Из комнаты — Гришино похрапывание, ровное, глухое. На полке у двери — старая лошадка, кривоногая, облезлая. Рядом — новая, недоделанная, без гривы, в стружках. Завтра Гриша доделает.
На стене, за иконой, — стопка треугольников, один к одному. «Нинок. Жив. Целую. Гриша». Эти — останутся.
Нина сидела и слушала дом. Дыхание мужа, сопение сына, часы, остывающую печку. Тёплый запах — дерево, пироги, уголь.
Дом. Её дом.
Посидела ещё минуту. Потом встала, поправила занавеску — правая по-прежнему короче левой — и пошла спать.
Конец.
Следите за обновлениями — скоро выйдет новый рассказ!
Чтобы не пропустить новые истории подписывайтесь на наш канал в MAX