Античный фразеологизм древнегреческого философа Гераклита из Эфеса (ок. 554 – 483 до н. э.) – «Всё течёт и ничто не остаётся на месте» (греч. – «πάντα ρεῖ καὶ οὐδὲν μένει») справедлив и для мира искусства.
Поиски творцов новых смыслов и способов выражения, приводили порой их современников в недоумение и довольно часто вызывали гневное негодование. И только со временем, устоявшись, новые формы переводились в категорию классического искусства. Так было и с импрессионизмом, и с авангардом, и с модернизмом первой половины XX века, и даже с нонконформизмом позднего советского периода. Кажется, только течение времени способно убрать всё лишнее и наносное, оставив потомкам лишь эталоны человеческого творения под названием «классика».
Но как разобраться «здесь и сейчас», чему должно остаться, а что должно покинуть наш мир навсегда – особенно, если ты сам являешься участником творческого процесса.
В 1955 году в Ленинградское высшее художественно-промышленное училище имени В.И. Мухиной пришёл преподавать молодой художник-архитектор, фронтовик Константин Михайлович Митрофанов (1921 – 2003 гг.), будущий заслуженный деятель искусств РСФСР, профессор, кандидат искусствоведения. Имея незаурядный педагогический талант и чувство глубокого понимания проблематики изобразительного искусства, он обладал уникальным даром – вычленять всё значимое из мировых тенденций в сфере искусства и преподносить это своим студентам.
В те годы многие абитуриенты, будущие художники, приезжали на обучение в ЛВХПУ со всех концов Советского Союза, как правило по окончании художественных училищ. А потому неудивительно, что идеалом для них являлись представители реалистического русского и европейского классического искусства. Знакомство с «модернистами» ввергало их в состояние шока. Каждый раз, после лекции об очередном «художнике-реформаторе-экспериментаторе», Константин Митрофанов отправлял студентов в Эрмитаж – знакомиться с его произведениями. После спрашивал: «Ну как? Поняли, почувствовали ли что-нибудь?» «Нет, – отвечали студенты, – ничего не понятно. Рисовать не умеет, живопись – просто мазня какая-то». Опять следовала лекция, затем поход в музей. И так повторялось несколько раз. По воспоминаниям самих студентов, только где-то с пятого, шестого раза что-то начинало проявляться – словно слепой человек вновь начинает обретать зрение. Непонятные образы начинали будоражить воображение и вызывать неизведанные ранее чувства и ощущения. Также приходило понимание того, что для любого познания необходимо прикладывать усилия. Как полагал ещё в XIX веке английский историк Генри Томас Бокль, знание не даётся человеку просто так – его нужно добыть. По его мнению, знание – «результат большой работы и потому – большой жертвы».
О том, какую внутреннюю работу совершает начинающий художник, повествует воспоминание советского художника, скульптора, керамиста М.А. Рабиновича (1911 – 1994 гг.) о первой встрече со своим учителем народным художником СССР Владимиром Андреевичем Фаворским (1886 – 1964 гг.) – русским советским графиком, иллюстратором, искусствоведом, сценографом, педагогом, действительным членом Академии художеств СССР.
ВОСПОМИНАНИЯ О ФАВОРСКОМ
Я был студентом 4 курса ЦХПУ (ред. – Центральное художественно-промышленное училище), эвакуированного вместе с московским изоинститутом в Самарканд (конец 1941 г). Как-то утром пришёл к нам в «мужскую мечеть» (общежитие) А.П. Барышников (тогдашний директор ЦХПУ, впоследствии МИПИДИ) и объявил: «С завтрашнего утра в вашей группе будет вести рисунок и композицию В.А. Фаворский, а в вашей (другого курса) Р.Р. Фальк – живопись».
… Что мы, студенты, знали об этих художниках? Очень мало. Они профессора ужасного ВХУТЕМАСа, чуть не погубившего русскую реалистическую живопись, и, конечно, что они формалисты...
В этот день мы занимались живописью. Преподавал известный многим поколениям студентов профессор Н.X. Максимов. Обсуждая эту новость, он не рассеял наши сомнения, скорее наоборот: «Это очень образованный, очень талантливый, очень умный и сильно влияющий художник, но не нашей, не русской школы, и с ним нужно быть осторожным. Подпав под его влияние, себя потеряете и художниками вряд ли будете».
Фальк в тот раз не упоминался. Между прочим, Н.X. Максимов и одно время преподававший у нас А.В. Шевченко считались в группе настоящими художниками, в отличие от других, более или менее симпатичных, но скучных преподавателей. Суждение Николая Христофоровича было для нас очень весомым, тем более что его мнение являлось скорее всего и мнением С.В. Герасимова, авторитет которого был абсолютным. (Впоследствии, через много лет, узнал, что Фаворский был принят профессором ЦХПУ по рекомендации С.В. Герасимова.)
Вечером наше общежитие (примерно в 20 коек) обсуждало эту новость.
Три-четыре коптилки колебали темноту. Лица студентов освещались их же восклицаниями. Ярче всех лицо Лёни К. Свирепо-растерянные чёрные глаза и опухшее от голода (зима 1941 года!) широкое жёлтое лицо, блестевшие даже в темноте чёрные волосы а ля Бродский. «Братцы, пропали! Тупой сухарь немецкий... Репина не любит и не признает! Понять у него ничего нельзя – одна заумь, ничему не научимся».
Выясняется: Лёня уже встречался с Фаворским в каком-то учебном заведении и сбежал от него. Кто-то удивляется, зачем нам преподаватель-иллюстратор, если мы должны стать керамистами, металлистами-ювелирами и скульпторами по дереву! Кто-то соображает совсем просто: да не о нас там думают и не об искусстве, а спасают «знаменитых» от голода. И на том спасибо, если хоть порядочные люди будут.
Большинство, прижатые голодом, холодом и темнотой к своим койкам, внешне безучастны.
Как все, я лежу, думаю, стараюсь разобраться:
... Не признает Репина? – Небось чепуха, лёнина фантазия... Не любит Репина? Но его и вправду любить трудно, Это Фаворскому плюс. Заумный? Но для Лёни всё, выходящее за пределы непосредственного ощущения, заумно. Вспомнилось: до института, ещё в студии ВЦСПС, года за четыре до этого вечера, С.С. Бойм озадачил, сказав мне: «Поставил бы тебе, Рабинович, за рисунок 5, кабы не было похоже на Фаворского. (Быть похожим на него, выходит, плохо?) Гравюры его я, конечно, видел, но рисунки – никогда. Как он рисует? Хорошо бы об умное мозги поточить. На худой конец, даже об заумное, чем об набившие оскомину скучнейшие затверженности. Столкнувшись с заумным, может, оценю гладкую скучнятину? (Свет – тень, свет – тень..., тёплое – холодное, тёплое – холодное...) Все-таки, за что же его попёрли отовсюду? Видно, отстал в чем-то, несмотря на свою славу. А коли выдохся, может, и по старости, то куда его? Конечно, к нам! Не устроили же его к «изотикам» (студентам изоинститута)? Кажется, интересного ждать нечего. Не потому же его не ценят, что, как Рембрандт или Сезанн, вперёд ушёл? (Тогда представить себе такое мне было невозможно).
Утром в саду в Регистане нас встретил высокий, худой, явно, как и мы, голодный, бледный, с седой бородой человек. В кепке, в солдатских ботинках и бумажных брюках. Коричневое грубой шерсти пальто вспоминается мне почему-то как домотканный деревенский (мужицкий) армяк. В руках небольшой альбом.
– Здравствуйте, я – Фаворский Владимир Андреевич. Мне поручено заниматься с вами рисунком и композицией. Сегодня рисунком. Мастерской нет, модели нет, погода сносная, будем рисовать пейзаж. – И, поворачиваясь, показывая во все четыре стороны: – Хотите сюды, хотите туды или туды. У нас три часа, – пожалуйста.
Рисовать я любил, да и необходимо было – жизнь продолжается, учёба, как ни странно, тоже.
Выбирая мотив для рисунка, невольно задумывался о несовпадении яви с представлением о профессоре «не нашей, не русской школы». Ладно, там видно будет. Мой мотив был: на переднем плане земля, осенние деревья без листьев. Справа, поодаль, телеграфный столб, слева, в том же примерно плане, минарет. И небо.
Рисую и, как много раз раньше, сталкиваюсь с мучительной для меня загадкой. Одно время казалось, что страдаю какой-то болезнью глаз. Ещё в студии ВЦСПС я пожаловался А.И. Ржезникову, что всё время приходится рисовать и переделывать, поскольку кажется, что в натуре все шевелится и меняется, очень озадачивало и тревожило «шевеление» в неподвижных интерьере и натюрморте. Ржезников ответил: «Это хорошо, надо добиваться, чтобы на бумаге или холсте так же шевелилось, как в натуре». Рисовать стало ещё трудней и мучительней. Спрашивал других, и ответ был прост и ясен: «Что у тебя там шевелится? Не мудри! – Любишь ты всякую заумь». Или: «Ты что – формалист?» А то и вовсе по-приятельски: «Формалюга ты». И вот снова знакомое. Рисуя, ясно вижу, что минарет и столб наклонены в противоположные стороны. Продолжая работу, замечаю ошибку, оказывается, стол и минарет клонятся друг другу навстречу. Исправляю замеченную, как мне кажется, ошибку и рисую дальше.
Через какое-то время выясняется, что резинкой тёр и переделывал зря, что начинал верно и наклонены минарет и столб противоположно. Вернуться к началу? Спохватываюсь: надо раз и навсегда выяснить, как же они на самом деле стоят?
Мысленно прикидываю: отвес отдельно на минарет и отдельно на столб и – новое дело: они просто вертикальны. Но глазу невыносима эта правильность. В чем выход? Согласен переделывать сколько угодно раз, но как?
Недоверие к своим ощущениям и досада на мучающее меня свойство все осознавать и, в сущности, осложнять (рисуют же другие, не забираясь в дебри, – как вышло, так и вышло) обозлили меня – махнул на все сомнения и путаницу и стал яростно рисовать землю, небо, деревья...
И в этот момент почувствовал на плече руку и спокойную просьбу: «Разрешите взглянуть?» Передаю рисунок Фаворскому. Владимир Андреевич, не торопясь, очень внимательно, разглядывает пейзаж, рисунок и говорит, что ему нравится такое отношение к бумаге (я не тушевал) и внимательность, но землю ему кажется интересней пространственно построить с помощью деревьев... Слушаю, но не очень внимательно. На уме другое. Спросить? Или лучше не связываться... Перебиваю и спрашиваю, как, по его мнению, минарет и столб падают: друг другу навстречу, в разные стороны или стоят вертикально? Посмотрел Владимир Андреевич туда, на меня и сказал: «Это зависит от вас». (Не зря, думаю, в формалистах ходит.) «Что же, – снова спрашиваю, – как хочу, так и рисую?» Владимир Андреевич качает головой и твёрдо: «Нет, глядите: если смотреть на землю, то столб и минарет падают навстречу, если же разглядывать небо, они падают противоположно». Недоверчиво слежу глазами. Проверяю (натура передо мной). И, удивительное дело, ясно вижу: это действительно так. Выходит, могу так, могу этак? А как же надо? «Это вы должны сами решить – нравится вам земля или нравится небо». А как быть с перспективой? Ведь там вертикаль неприкосновенна, а за перспективой стоит Леонардо. «Ну, это воля ваша, хотите верьте перспективе, хотите – собственным глазам. Простите, пойду знакомиться с другими».
А я, как оглушённый, стою и всё проверяю и проверяю. Это что же, академический отвес, по которому строят модель, не серьёзен? Рядом стоящий человек не вертикален? Дома (!!!) падают? И вынужден согласиться: да, не серьёзен, да, не вертикален, да, падают. Мне открылся мир, где отношения зависят и от меня, моих глаз и с отвращением и презрением отвергается своеволие («Я хочу»). Надо видеть глазами, собственными; верить им и, сколько возможно, понимать.
Совестно было за вчерашние и сегодняшние предвзятые рассуждения. Передо мной был человек, художник, не только больше меня понимающий и знающий, как и большинство других преподавателей, но и острей, шире, цельнее и богаче меня видевший природу. Это стало ясно за несколько минут разговора. И радостно волновало – ведь это только начало.
Было и досадно, сколько лет, сколько учителей, да и просто знакомых художников... Допустим, они не знали, а может, это казалось им неважным или побаивались, но я сам, почему сам не увидел и не осознал, когда так все просто и ясно?
Вечером общежитие обсуждало первое знакомство с «Бородой» (В.А.). Кто-то поинтересовался, понял ли я что-нибудь? Удивился моему одобрению и моему интересу к его высказываниям. Но моя попытка объяснить не удалась, ни в этот, ни много раз впоследствии, пока, наконец, не получил: «Что, балда, заладил: вертикаль, вертикаль, мы с тобой кто – землемеры или немцы? Мы художники, и ни алгебра, ни линейка нам не к чему!»
Бедняга! Такие невинные отвлечённости, как вертикаль или диагональ в применении к художеству, казались ему заумью или вражеским поползновением на эмоциональные стороны русского творческого начала.
Узнать много нового и интересного можно подписавшись на канал «Perspicillum». Приятных всем открытий!