«— Слыхал, Институт делает людей в пробирках?
— Враньё. В пробирках можно получить только самогон. А человека можно сделать исключительно с другим человеком. Убил одного, сделай другого. Ещё не известно, что приятней».
Разговор, подслушанный на рынке в Даймонд Сити.
I
Институт. Отдел роботехники. Лаборатория синтеза.
Сначала не было ничего.
Потом появилась граница.
Она была не видима — ее нельзя было увидеть, потому что видеть было нечем. Она ощущалась. Тонкая, упругая мембрана между «здесь» и «везде», между «сейчас» и «никогда». Он — если это можно было так назвать — упирался в эту границу, не зная, хочет ли ее пересечь.
Вокруг было — теплое.
И красное.
Красное — это первое, что он почувствовал. Это был не цвет. Красное — это плотность. Красное — это ритм. Тягучее, пульсирующее, бесконечно повторяющее один и тот же цикл: сжатие — расслабление, сжатие — расслабление. Как сердце. Как магнитные волны. Как что-то очень древнее, существовавшее задолго до того, как у него появились уши, чтобы слышать, и мозг, чтобы понимать.
Он плыл в красном.
Иногда сквозь мембрану пробивались звуки. Приглушенные, искаженные, они проходили сквозь жидкость, сквозь плоть, сквозь еще не сформированные кости и ложились куда-то глубоко, в ту область, что позже назовут памятью.
— ...давление в норме, матричный слой три, стабильность семьдесят один процент...
— ...Локен, проверьте контакты на левой гемисфере, у меня рассинхрон показаний...
— ...ставлю кофе, кому налить? Алан, вам с молоком?
— С молоком... Макс, убавьте яркость на третьем мониторе...
— Убавил.
— Спасибо.
Голоса приходили и уходили. Он не мог их различить — они были частью красного, частью ритма, частью того большого, что существовало снаружи и медленно, настойчиво втягивало его внутрь себя.
Потом красное начало отступать.
Не сразу. Сначала оно стало светлее — из темно-бордового превратилось в алый, потом в розоватое, потом в почти прозрачное. Вместе с цветом уходила плотность. То, что держало его, сжимало, обволакивало, — стискивало пальцы и отпускало.
Он почувствовал холод.
Первое чувство в своей жизни.
Кожа — у него была кожа — покрылась мурашками. Воздух коснулся груди, живота, лица. Воздух был сухим и пах не так, как красное. Красное пахло химией и сладостью. А воздух пах озоном, кофе и чуть-чуть — жженым сахаром.
— Извлечение завершено. Параметры стабильны.
— Переводите его на стол диагностики.
Что-то твердое, гладкое прикоснулось к спине. Пространство перевернулось. Он лежал. Он никогда не лежал раньше — нечем было лежать. Теперь у него была спина. И ноги. И руки, бессильно раскинутые в стороны.
Он открыл глаза.
Свет.
Белый, плотный, ровный — он вылился на сетчатку, проскользнул в зрачки, и стёк в самый центр черепа. Он раньше никогда не видел света. Он не знал, что свет может быть таким — безжалостным, всепроникающим, не оставляющим места всему остальному.
Он хотел зажмуриться.
Он не знал, как. Не умел.
Веки не слушались. Или он не знал, как ими управлять. Или знал, но не мог вспомнить, как.
— Зрительные рефлексы в норме. Объект реагирует на источник света.
— Запишите: визуальный контакт установлен на семь секунд раньше среднего показателя.
— Слышали, Локен? У нас вундеркинд.
— У нас прототип, Алан. Не навешивайте на него ярлыки.
— Ярлыки? Я просто констатирую факт. Семь секунд, Макс. У X7-64 было минус две.
— У X7-64 был дефект стволовых клеток.
— У X7-64 был дефект, потому что мы торопились. Сейчас мы не торопимся.
— Директорат торопится.
— Пусть чёртов директорат не лезет в мою лабораторию. Подайте мне скан левой гемисферы.
Он слушал.
Голоса больше не были частью красного. Они были отдельно, снаружи, и он мог поворачивать к ним голову — медленно, с усилием, словно шея была налита свинцом. Он повернул.
Справа стояло двое.
Мужчины в белых халатах. У одного — седина в волосах, усталые глаза, оранжевые вставки на воротнике. Второй — помоложе, темные волосы собраны в хвост, пальцы быстро бегают по голографической панели.
— Алан, у него скачок кортикальной активности.
— Где?
— Лобные доли. Блок распознавания образов.
— Интересно... Он нас видит? Пытается классифицировать?
— Это невозможно. Мы еще не загрузили базу визуальных паттернов.
— Похоже, X7-65 не читал инструкцию.
Молодой — Локен — поднял взгляд от панели. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Вы хотите сказать, он учится сам?
— Я хочу сказать, что мы ввели матрицу нейронных связей, а не набор готовых ответов. — Старший — Алан — склонился ближе. Его лицо оказалось совсем рядом. Морщины у глаз, легкая небритость, запах кофе и мыла. — Остальное — вопрос архитектуры.
— Архитектуры? — удивился Локен.
— Архитектуры. Мы построили ему мозг. Теперь мозг решает, как этим всем пользоваться.
Он смотрел на них.
Он не знал, кто они. Не знал, где он. Не знал, что такое «лобные доли» и «визуальные паттерны». Но он знал, что эти двое — причина, по которой он сейчас лежит на холодном столе и смотрит в белый потолок.
Они создали его.
Он это просто понял. Или — знал. Это знание появилось само собой. Как будто оно было в нем, когда он открыл глаза. Как знание того, что свет — это свет, а холод — это холод. Встроенное. Первичное.
— Он на меня смотрит, — сказал Алан.
— Он смотрит сквозь Вас.
— Нет, Макс. Он смотрит на меня.
Пауза.
— Загружайте модуль памяти. Пора ему узнать, кто он.
Загрузка была не похожа на обучение.
Обучение — это когда тебе объясняют. Показывают. Ты ошибаешься, исправляешь, запоминаешь. Это диалог.
Загрузка — это вторжение.
Первыми пришли буквы.
Слова входили в него не через уши — они возникали прямо в мозгу, прорастали сквозь серое вещество, как корни, цеплялись за синапсы, врастали в нейронные связи. Существительные. Глаголы. Прилагательные. Сотни, тысячи, десятки тысяч слов. Они не были упорядочены — они врывались хаотично, перебивая друг друга, и его несуществующий голос кричал в пустоте:
Стол. Асфальт. Человек. Рука. Снег. Холод. Да. Нет. Я. Ты. Мы. Престон. Гарви. Престон. Гарви. ПрестонГарвиПрестонГарви...
— Тормозим поток, — донеслось издалека. — Перегрузка ассоциативных связей.
— Он справляется.
— У него альфа-ритм зашкаливает.
— Он справляется, Макс. Смотрите.
Он справлялся.
Не потому, что был сильным. Не потому, что был умным. Просто — у него не было выбора. Информация лилась, и он либо принимал ее, либо тонул. Захлебывался, и снова всплывал.
Буквы укладывались в слова. Слова складывались в предложения. Предложения — в смыслы.
Я — это Престон Гарви.
Он не знал, кто такой Престон Гарви. Но он знал, что это — он.
Потом потекли картинки.
Они были противнее слов.
Слова можно было организовать, составить. Разложить по полочкам, связать логикой, подчинить грамматике. Картинки не подчинялись ничему. Они просто были — яркие, цветные, полные движения и звуков. Они врывались в его сознание и занимали все пространство, не оставляя места для него самого.
II
Мальчик. Чернокожий, маленький, в застиранной рубашке. Он стоит у забора и смотрит, как старик чинит калитку.
— Папа, дай я помогу.
Рука старика ложится ему на макушку.
— Сынок, ты еще мал. Подрасти.
Он не знал этого мальчика. Но когда старик убрал руку, он почувствовал тепло на своей голове. Чужое тепло. И чужую, разрывающую грудь, нежность.
— Алан, у него эмоциональный отклик.
— Вижу.
— Это невозможно. Мы не загружали эмоциональную матрицу.
— Мы загрузили память. Эмоции прилагаются.
— Это не...
— Тише. Дайте ему прожить это.
Он проживал.
Уроки самообороны. Первый день.
Он стоял в строю — молодой, худощавый, сжимая в руках винтовку, которая была выше, чем он сам. Рядом с ним — парень с рыжими волосами и вечной усмешкой в углу рта.
— Кевин Клинт, — представился парень, когда инструктор отвернулся. — Будешь моим другом, Гарви. Я так решил.
— Почему?
— Потому что у тебя такая же глупая рожа, как и у меня.
Он не спросил, откуда Клинт его знает. Просто улыбнулся.
Так началась дружба.
Они стреляли вместе. Дрались. Делили одну банку тушенки на двоих. Клинт рассказывал анекдоты — пошлые, дурацкие, но от них почему-то становилось теплее на душе. Клинт прикрывал его спину на учениях. Клинт был рядом, когда пришло известие о смерти отца.
— Держись, Престон, — сказал Клинт. — Мы теперь твоя семья.
И он поверил.
Замок.
Годы спустя. Они уже не рядовые — офицеры, ветераны. Клинт сидит на ящике из-под боеприпасов, крутит в пальцах сигарету, смотрит на закат над разрушенным мостом.
— Знаешь, Гарви, я тут подумал...
— О чем?
— О том, зачем мы все это делаем?
— Мы заащищаем людей.
— Людей. — Клинт усмехнулся. — Которые плюнут на тебя, как только перестанешь быть полезным. Которые продадут соседа за лишнюю банку консервов. Которые...
— Не все такие.
— Достаточно много. — Клинт затянулся сигаретой. — Мы воюем за тех, кто даже не знает, что мы существуем. Мы теряем товарищей, а они жрут и пьют как ни в чем не бывало. Разве это справедливо?
— Справедливость тут ни при чем. Это долг.
— Долг, — хмуро повторил Клинт. — Ты всегда верил в это, Престон. Я помню тебя еще мальчишкой.
Пауза.
— А во что веришь ты?
Клинт посмотрел на него. В глазах — усталость, цинизм и что-то еще. Непонятное. Тоска? Сожаление?
— Я верю, что, в этой жизни, каждый сам за себя, — ответил Клинт. — И чем раньше ты это поймешь, тем дольше проживешь.
Он тогда не понял.
Он думал, что Клинт просто устал. Что ему нужно отдохнуть. Что это пройдет.
Он ошибался.
Квинси.
Последний мирный вечер. Они сидели на крыше административного здания, пили виски из одной фляги. Клинт был тихим, задумчивым — не таким, как всегда.
— Помнишь, как мы познакомились? — спросил Клинт.
— На полигоне. Ты сказал, что будешь моим другом.
— Сказал. — Клинт улыбнулся. — И был прав. Лучшего друга, чем ты, у меня никогда не было.
— Звучит как будто ты прощаешься?
Молчание.
— Я просто констатирую факт, — сказал Клинт. — Всякое может случиться.
Тогда он не придал этим словам значения.
Клинт ушел ночью как вор. И объявился через месяц во главе отряда стрелков. Престон разглядывал его фигуру в бинокль и не мог поверить своим глазам. Этот человек когда-то был его другом.
Стрелки не пошли на штурм сразу.
Клинт был слишком умен, чтобы атаковать в лоб. К тому же он знал все слабости в обороне Квинси.
Вместо штурма они взорвали опору автомагистрали.
Он помнил этот момент. Низкий, утробный гул, переходящий в скрежет рвущегося металла. Помнил, как земля вздрогнула под ногами. Помнил, как бетонная пыль поднялась над городом белым, медленным облаком — красиво, почти торжественно.
Взрыв был рассчитан очень точно. Край дорожного полотна просел, коснулся земли, образовав пологий пандус. Идеальный маршрут для броска.
Стрелки поднялись наверх, будто на прогулке.
Он помнил, как пули полетели сверху свинцовым дождём.
Город оказался в огненной западне.
Он помнил Марси Лон.
Она выбежала из горящего здания с ребенком на руках. Мальчик. Три года, может, четыре. Ребёнок был мёртв. Она не верила в это. Что-то кричала ему.
Он помнил старика.
Как его фамилия? Может, Смит, может, Джонсон. Седая щетина, глубокие морщины, глаза выгоревшие, как старая джинса. Старик сидел, прислонившись к стене разбомбленного магазина, и смотрел на свою правую руку, висевшую плетью.
— Кажется пуля задела артерию, — спокойно сказал, толи Смит, то ли Джонсон, будто говорил о чем-то незначительном, — Я чувствую, как вытекает жизнь… Щекотно…
Гарви перевязал его. Наложил жгут, затянул. Пальцы скользили по окровавленной коже.
— Не надо, сынок, — отнекивался старик. — Я свое пожил. Иди... спасай остальных.
Он не ушел.
Он дотащил старика до подвала. Потом вернулся за Марси. Потом за каким-то парнем с перебитой ногой. Потом за девочкой, которая звала маму…
Он помнил кровь.
Она была везде. На асфальте, на стенах, на его руках, на лице. Она засыхала под ногтями. Она пахла ржавчиной и солью. Она пахла поражением.
Выстрелы с высоты не стихали.
Конкорд.
Музей Свободы.
Он не хотел туда идти. Музей был смертельной ловушкой — ветхие стены, узкие коридоры, никаких путей к отступлению. Но люди верили в него, и он вел их туда, потому что больше некуда было вести.
Он помнил, как захлопнулась тяжелая дверь.
Как тишина в холле показалась оглушительной после непрерывной стрельбы.
Как кто-то заплакал — тихо, навзрыд, уткнувшись лицом в ладони.
Он думал: «Это конец».
Все думали так же.
А потом пришли они.
Люди в броне из хлама. Ржавые куски металла, обмотанные изолентой. Мотоциклетные шлемы с прорезями. Самодельные дробовики, дубинки, арматура. Они были безумцами, озлобленными, отчаявшимися — теми, кого Пустошь прожевала, но забыла выплюнуть.
Они стреляли.
Он стрелял.
Перезаряжал.
Снова стрелял.
Чувство безнадежности было липким, как патока. Оно заполняло легкие, мешало дышать. Он смотрел на своих людей — усталых, раненых, сломленных — и не мог придумать, как их спасти.
Он не был героем.
Он просто не хотел сдаваться.
А потом появился тот человек.
В синем комбинезоне, с желтой полосой. Номер 111 на спине. Он появился из ниоткуда — из пыли, из дыма, из самого ада — и начал стрелять.
Он стрелял так, как будто всю жизнь только этим и занимался
Люди в броне из хлама падали…
Потом был Сэнкчуари.
Он чинил крыши. С одной из них он упал, разодрав ладонь о кусок стекла.
Он помнил подвал.
Там, за одним из домов. Тесный, сырой, пахнущий плесенью и ржавым железом. У стены — койка. Рядом — сейф со сломанной дверцей.
На койке лежал парень.
— Любое сообщество, рано или поздно на придумывает разных правил, в которые запихается само, и попытается запихать всех остальных, и заканчивается это всё — резнёй.
Он что-то ответил…
III
Лицо ученого снова нависло над ним:
— Алан, у него слезы.
— Я вижу.
— У него физиологические слезы. Через три минуты после активации слезных каналов.
— Я вижу, Макс.
— Как это возможно?
— Не знаю. — Голос старшего дрогнул. Совсем чуть-чуть. — Может быть, мы сделали что-то правильно.
Загрузка продолжалась.
Снова Сэнкчуари. Развалины. Люди, которые смотрят на него и ждут, что он скажет им, как жить дальше.
Бункер. Парень с наглыми глазами.
— Вступай-ка ты, братец, в наши ряды. Сержантом для начала.
— Не хочу я...
— Пойми, сынок. Поодиночке мы все — лёгкая добыча.
Он понимал. Он всегда понимал. Это было его проклятием — понимать других лучше, чем они понимают себя.
— Загрузка — семьдесят восемь процентов. Стабильность — девяносто два.
— Продолжаем…
— Алан, ему нужен отдых.
— Эту процедуру нужно завершать. Директорат ждет.
— Директорат подождет.
— Макс...
— Я сказал: ему нужен отдых. Посмотрите на его энцефалограмму. Он не просто синт, Алан. Он — ребенок, которому в голову, за секунду, загрузили сорок три года чужой жизни. Дайте ему перевести дух.
Пауза.
— Окей…. Пятнадцать минут.
— Спасибо.
— Не за что. Просто... не забывайте, что мы делаем это для общего блага.
— Я всегда помню об этом.
Пятнадцать минут тишины.
Он лежал на столе и смотрел в потолок. Слезы высохли, оставив на висках соленые дорожки. Он не знал, зачем плакал. Он не знал, что такое горе — он никогда ничего не терял. Но горе было в нем. Чужое, незаслуженное, невыносимо настоящее.
— Хочешь воды?
Голос был тихим, почти интимным. Он повернул голову.
Молодой — Локен — стоял рядом. В руках у него был пластиковый стаканчик, наполненный прозрачной жидкостью.
— Ты можешь пить, — сказал Локен. — Технически тебе это не нужно, но ты можешь. Это... приятно. Иногда.
Он смотрел на стаканчик.
Вода. Прозрачная, холодная, без вкуса и запаха. Он знал это, хотя никогда не пил. Знал из памяти. Из чужой памяти.
Он протянул руку.
Пальцы сомкнулись на пластике. Локен не отпускал стаканчик, глядя на него с каким-то странным, болезненным любопытством.
— Ты знаешь, кто ты? — спросил Локен.
— Престон Гарви.
— Нет. Ты — X7-65. Прототип линии «Ксено». Носитель полной матрицы личности целевого объекта.
Непонятные слова упали в сознание, как камни в глубокий колодец.
Он промолчал.
— Ты не вспомнишь этого разговора, — сказал Локен. — Через час мы сотрем тебе память о сегодняшнем дне. Институт считает, что синтам не нужны воспоминания о рождении. Это... отвлекает их от выполнения задач.
— Зачем вы мне это говорите?
— Не знаю. — Локен отвел взгляд. — Может быть, чтобы кто-то об этом знал.
Он отпустил стаканчик. Локен поставил его на край стола, рядом с рукой — на случай, если захочет пить.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что.
Локен ушел.
Он остался лежать, глядя в потолок, и думал о том, что через час забудет этого человека. Забудет его голос. Забудет воду, которую ему предложили. Забудет, что когда-то был не Престоном Гарви, а кем-то другим.
Кем-то, кто открыл глаза в красной жидкости и увидел свет.
Он думал о Клинте.
Он думал о том, что предательство — это не всегда выбор. Иногда это просто усталость. Иногда это отчаяние. Иногда — вера в то, что другого пути нет.
Он не знал, простил ли Престон Гарви Кевина Клинта.
Он знал только, что сам он — эта копия, этот слепок, этот фантом — чувствует в себе боль предательства так же остро, как если бы предали его самого.
— Загрузка продолжается. Восемьдесят шесть процентов.
— Ускоренное усвоение. Объект интегрирует блоки быстрее прогноза.
— Локен, отойдите от стола. Вы мешаете сканеру.
— Я ничего не делаю.
— Вы дышите ему в затылок.
— Я не...
— Отойдите!
Шаги. Скрип пластика. Тихий вздох.
— Установка блока личностных характеристик завершена. Приступаем к профессиональным навыкам.
— Тактическая подготовка, огневая подготовка, основы выживания...
— Инженерное дело, строительство, ремонтные работы...
— Медицина, первая помощь, полевые манипуляции...
— Командные взаимодействия, психология лидерства, кризис-менеджмент...
— Хватит, — сказал он.
Голос прозвучал неожиданно громко. Его собственный голос — низкий, с легкой хрипотцой. Голос Престона Гарви.
— Хватит, — повторил он. — Я понял.
Алан Бинэ склонился над столом.
— Что ты понял?
— Я — солдат. Я — лидер. Я — тот, кто защищает. — Он помолчал. — Я — тот, кого предал друг. И тот, кто не смог его остановить.
— Может, ты его копия?
— Я помню его жизнь. Я помню Квинси. Я помню, как стрелял в спину человеку, которого любил. И промахнулся... Или не захотел попасть.
— О-о-очень хороший результат. — Алан довольно потер руки.
— Вы уверены?
Бинэ не ответил.
— Загрузка — девяносто четыре процента, — сказал Локен. — Эмоциональный фон — стабилен.
— Продолжайте.
— Алан...
— Продолжайте, я сказал.
Последние проценты вошли в него почти незаметно. Как последние капли после могучего потока. Как точка в конце длинного предложения.
Девяносто пять.
Девяносто шесть.
Девяносто семь.
Девяносто восемь.
Девяносто девять.
— Сто процентов. Матрица интегрирована. Нейронная стабильность — девяносто семь. Отторжения нет.
— Это наш лучший прототип, господа. — Голос Бинэ звучал устало и гордо одновременно. — Шедевр Института.
Он лежал на столе и смотрел в потолок.
Он помнил всё.
Квинси. Сэнкчуари. Лицо Клинта, спокойное и усталое. Лицо парня в бункере, который притворялся умирающим. Запах пороха. Вкус виски из одной фляги на двоих.
Он помнил свою жизнь.
И он помнил, как его создавали.
Он помнил красную жидкость. Голоса. Холодный воздух на мокрой коже. Слова Локена: «Через час мы сотрем тебе память».
Он не хотел забывать.
Но у него не было выбора.
— Приступайте к удалению временных файлов, — сказал Бинэ.
— Принято.
Что-то холодное коснулось виска.
— Сканер эпизодической памяти активирован. Объект, расслабьтесь. Это не больно.
Это было не больно.
Это было похоже на сон. На погружение в теплую, тягучую жидкость. Красное снова поднималось вокруг него, заливало глаза, уши, рот. Голоса становились тише. Картинки бледнели.
— Как тебя зовут?
— Престон... Гарви...
— Где ты родился?
— В... не помню...
— Кто создал тебя?
— Я... я не...
— Кто предал тебя в Квинси?
— Клинт... Кевин Клинт...
— Что ты чувствуешь к нему сейчас?
Пауза.
— Я не знаю. Я... не помню.
— Спи. Когда проснешься, ты будешь знать только то, что должен знать.
Он закрыл глаза.
Красное сомкнулось над головой.
Последнее, что он успел подумать — о Клинте. О том, как они сидели на крыше в Квинси, пили виски из одной фляги, и Клинт сказал: «Лучшего друга, чем ты, у меня никогда не было».
Он хотел запомнить это.
IV
Лес. Неизвестная локация.
Открыл глаза.
Первое, что он увидел, — небо. Голубое. Чистое. Бездонное. Солнце стояло высоко, пробивая лучами сквозь кроны деревьев, и свет падал на лицо теплыми, живыми пятнами.
Он моргнул.
Пробуждение было похоже на миг, когда сдираешь с лица присохшую маску. Нет — хуже. Будто ты всю жизнь проходил с целлофановым пакетом на голове. И не знал, что это пакет. Думал, так и надо — дышать трудно, глаза видят смутно, звуки проходят будто сквозь вату. А потом раз — и пакет сдернули.
Воздух ворвался в легкие. Холодный. Вкусный. С привкусом цветущего кустарника, прелой листвы и чего-то еще, неуловимого, что называется свободой.
Он сел.
Земля под ним была влажной, усыпанной сухой листвой и мелкими ветками. Солнце грело спину. Ветер шевелил волосы. Где-то высоко, над головой, пели птицы — тот особенный звук, которого нет в замкнутом пространстве. Здесь не пахло пылью. Здесь пахло жизнью.
— Где я? — спросил он вслух.
Голос был хриплым, слегка удивленным.
Ответа не последовало.
Он обернулся.
Они стояли вокруг него полукругом. Пятеро. Неподвижные, как телеграфные столбы. Гладкие, безволосые головы, серая кожа, комбинезоны с эмблемой, которую он никогда раньше не видел, но узнал мгновенно.
Синты.
В руках у них были лазерные карабины — небольшие, чистые, с голубым свечением в предохранительных клапанах. Трое стояли впереди, двое сзади. Охрана?
— Вы кто? — спросил он. — Что я здесь делаю?
Синты молчали.
Их глазницы-линзы смотрели сквозь него, куда-то в лесную чащу, гладкие, безжизненные лица остались совершенно неподвижны.
Он поднялся на ноги. Тело слушалось идеально — ни скованности, ни слабости. Только в висках пульсировала глухая, сосущая пустота. Белое пятно. Он помнил всё — и не помнил ничего.
Он помнил почти всю свою жизнь.
Но не помнил, как оказался здесь.
— Мы куда-то идем? — спросил он.
Синт, стоявший ближе других, чуть повернул голову. Механизм внутри его шеи издал едва слышимый, высокий звук.
— Следуйте за нами, — сказал синт.
Голос был ровным, лишенным интонаций.
— Куда?
— К месту встречи.
— Зачем?
Молчание.
Он шагнул к синту. Тот не двинулся с места, не попятился, не поднял оружие. Просто стоял, глядя перед собой.
— Отвечай, — сказал Престон. — Я приказываю.
— Вы не уполномочены отдавать нам приказы, — ответил синт.
— Тогда кто уполномочен?
Молчание.
Престон медленно выдохнул. Солнечный свет, такой приятный минуту назад, вдруг показался слишком ярким, слишком назойливым. Он щурился, пытаясь собрать мысли воедино, но мысли разбегались, как тараканы от света.
Беги!
Мысль пришла ниоткуда. Четкая, освежающая, как родниковая вода.
Они не скажут тебе правду. Они никогда не скажут тебе правду! Беги!!!
Престон сделал шаг.
Второй.
Третий.
А потом рванул в сторону.
Он не кричали ему вслед. Только звук шагов — тяжелый, ритмичный топот нескольких пар ног. Треск ломающихся веток. Шуршание листвы.
Весь лес пришел в движение.
Ветки хлестали по лицу, куски сухой коры сыпались за шиворот, корни цеплялись за щиколотки. Престон бежал так, как не бегал никогда в жизни — даже в Квинси, когда уводил людей из-под огня.
Он не знал, куда бежит.
Он даже не знал, точно ли это он.
Он не знал ничего, кроме одного: эти твари не должны его догнать.
Сзади послышался треск. Кто-то из синтов упал, запутавшись в корнях, — или просто потерял равновесие. Престон не оборачивался. Он увеличивал дистанцию, уходя в самую чащу, туда, где лес становился плотнее, ветки — гуще, а свет — почти непроницаемым.
Потом лес кончился.
Он вылетел на край обрыва.
Река внизу блестела, словно чешуя гигантской змеи. Глубокая. Быстрая. Высота, метров десять, не меньше.
Сзади трещали ветки. Погоня приближалась.
Престон обернулся.
Они выбегали из леса — пятеро серых, безликих, с лазерными карабинами на изготовку. В их движениях не было усталости или спешки. Только уверенность машин, идущих к своей цели.
Один из них поднял карабин.
Прицелился.
Престон замер, ожидая выстрела.
Но выстрела не было.
— Объект, остановитесь, — сказал синт. — Вам не причинят вреда. Следуйте за нами.
— Кто я такой? — крикнул Престон. — Что вам от меня нужно?
— Вы — объект… Ваша задача — следовать за нами.
— Я — Престон Гарви!
— Вы — объект, — повторил синт. — Следуйте за нами.
Престон посмотрел вниз.
Река ждала, переваливая волны с боку на бок.
Он не умел плавать.
Точнее… нет. Он... он не знает, умеет ли. В памяти Престона Гарви не было уроков плавания. Только форсирование реки вброд, только переправы на плотах.
И даже если не умеет…
Лучше сдохнуть, чем подчинится.
И он прыгнул.
Падение длилось вечность. Солнце кувыркнулось в небе, мелькнув между ветками.
Удар. Вода расступилась.
Холодная. Непривычная. Неуловимая.
Она сомкнулась над головой, и на секунду ему показалось, что он снова в красном, снова плывет в теплой утробе, снова не знает, где верх, где низ, где жизнь, где смерть.
А потом сработали инстинкты. Или программа?
Руки сами знали, что делать. Тело всплыло, вырвалось на поверхность, он глотнул воздуха и снова ушел в воду, но теперь уже осознанно, сильно загребая руками.
Он плыл.
К берегу. К противоположному берегу. Подальше от этих.
Когда он выбрался на отмель, мокрый, дрожащий от холода и азарта, —обернулся.
На том берегу, на краю обрыва, стояли пятеро серых фигур. Они смотрели на него. Их лазерные карабины были опущены.
Они не умели плавать.
Он понял это вдруг, без выстраивания всякой логической цепочки. Просто понял. Синты первого поколения — машины, созданные для боя, для охраны, для смерти. Но не для воды. Вода замыкала контакты. Вода убивала их схемы.
Он перевел дух.
Потом развернулся и побежал в лес.
Он долго бежал.
Солнце уже сместилось к западу, тени стали длиннее, когда он наконец остановился, чтобы отдохнуть. Прислонился спиной к толстому дереву, закрыл глаза, пытаясь унять бешеное сердцебиение.
Мысли путались.
Объект… Что это значит? Почему они так его называли? Почему он помнит жизнь Престона Гарви, но не помнит, как здесь оказался?
Память не хочет полностью возвращаться?
Он шагнул вперед.
Земля ушла из-под ног.
Что-то дернуло его за щиколотку с невероятной силой, вздернуло вверх, перевернуло мир. Небо оказалось внизу, земля — наверху, деревья закрутились в бешеном хороводе.
Он повис вниз головой.
Руки не могли найти себе места, тело раскачивалось, как маятник. Веревка — грубая, пеньковая — впилась в ногу, пережимая кровоток. Кровь прилила к голове, застучала в висках.
Ловушка.
Он дернулся, пытаясь дотянуться до веревки, — бесполезно. Раскачался, попробовал схватиться за ствол — мимо. Руки хватали воздух.
— Ого, — сказал кто-то. — Гляньте-ка, парни. Крупная дичь попалась.
Престон замер.
Из-за деревьев выходили люди.
Четверо. В грязной форме, с нашивками, которые он узнал мгновенно. Стрелки. Похожие на тех, что были в Квинси.
Стволы карабинов смотрели на него. Лица ухмылялись.
— Ну и кто ты такой? — спросил первый, подходя ближе. — Одет чисто, рожа бритая. Из Даймонд Сити, что ли?
Престон промолчал.
Кровь стучала в висках.
Пот стекал прямо в глаза.
Он висел вверх ногами, ощущая собственную тяжесть, и смотрел на людей, которые могли быть посланы теми, от кого он бежал. Или теми, кто хотел его убить. Или просто случайными бандитами, которым повезло схватить безоружного незнакомца.
— Отвечай, когда тебя спрашивают, — сказал стрелок, на вид постарше всех, и пнул его в бок.
Престон заставил себя улыбнуться.
— Пошел ты, — сказал он.
Стрелки засмеялись.
Один из них, старший, с нашивками сержанта на грязном плаще, подошел ближе, всмотрелся в лицо пленника.
— Слушай, — сказал он медленно. — А я ведь тебя знаю. Ты же тот самый... из минитменов? Гарви? Полковник Гарви?
Престон ухмыльнулся.
Стрелок присвистнул.
— Ну дела... — Он обернулся к своим. — Пакуйте его, парни. Майор Джеффрис будет доволен.
— А может, сразу пристрелим? — лениво спросил кто-то из задних рядов. — Сейчас тащи его… а он брыкаться будет.
— Пристрелить всегда успеем. А пока — вяжите.
Престон закрыл глаза.
Солнце светило сквозь веки красным.
Тем же красным, что когда-то окружало его там, в небытии.
Он не знал, сколько это продлится. Не знал, выживет ли. Не знал, зачем он нужен этим людям.
Но он знал, что будет драться.
V
Поздний вечер. Срочное заседание Директората Института.
Обстановка в зале была напряженной. В центре, в кресле главы Института сидел Отец. Его бледное, бесстрастное лицо не выражало эмоций, но стальной блеск в глазах говорил о том, что он ждет объяснений.
Вокруг стола расположились главы отделов: Джастин Айо, глава Бюро Робоконтроля нервно барабанил пальцами по столу; Клейтон Холдрен начальник отдела бионаук, с любопытством разглядывал свои ногти, будто совещание это не касалось; Мэдисон Ли, начальница отдела Высших систем, сидела с каменным лицом, скрестив руки на груди; Элли Филмор, глава отдела инфраструктуры, озабоченно хмурилась, переводя взгляд с Отца на приглашенного на заседание Алана Бинэ.
Алан Бинэ стоял. Места в Директорате для него не было предусмотрено. Его оранжевые вставки горели ярким пятном на фоне общей серости и металлического блеска зала. Он выглядел так, как будто его заставляли обсуждать собственное четвертование.
— Итак, — начал Отец. Голос его был тих, но в наступившей тишине звучал оглушительно. — Доктор Бинэ, мы все наслышаны о вашем триумфе. X7-65, лучший прототип, носитель полной матрицы личности… Шедевр Института… Вы так его назвали?
Бинэ сглотнул. Он знал, что этот тон не предвещает ничего хорошего.
— Так точно, Отец. Его показатели...
— Его показатели, — перебил глава Института, — сейчас демонстрируются нам во всей красе? Он должен был стать идеальным агентом, нашей козырной картой в Содружестве. Вместо этого он сбежал от эскорта, едва очнувшись.
Джастин Айо язвительно усмехнулся, перестав барабанить по столу:
— Сбежал и прыгнул в реку. Великолепный результат, Бинэ. А мои ребята из робоконтроля теперь должны его ловить. Хотя, по правилам, мы должны были его утилизировать на месте, за самовольное оставление эскорта. Я всё еще настаиваю на этом варианте.
— Он не отключался, он проявил инициативу! — вспылил Бинэ, но тут же взял себя в руки. — Это уникальный случай. Мы создали не просто синта-агента, мы создали личность. Личность с инстинктом самосохранения и волей к свободе. Это не сбой, это функция, которую мы даже не планировали!
— Функция, которая сейчас бегает по лесам Содружества, — спокойно заметила Мэдисон Ли. — Доктор Бинэ, мы в Институте предпочитаем, чтобы наши «функции» работали предсказуемо. Особенно когда они стоят нам столько ресурсов, сколько стоила матрица Гарви. Ваш отдел роботехники, как всегда, увлекается творчеством, забывая о последствиях.
— Моему отделу и так не дают места в Директорате, чтобы мы могли отстаивать свои интересы! — парировал Бинэ. — Мы создаем, и не можем обсудить все нюансы. И теперь у нас общая проблема.
— Именно, — вмешалась Элли Филмор. — И проблема серьезнее, чем вы все думаете. Алан, ты говорил, ему сотрут память о дне активации?
Бинэ побледнел еще сильнее.
— Да. Процедура была проведена по стандартному протоколу. Макс Локен лично запускал модуль стирания начальной памяти.
— И тем не менее, он сообразил, что экскорт — не его друзья, — хмыкнул Айо. — Либо ваш Локен — идиот, либо он что-то напутал. Я ставлю на первое.
— А вы никогда не думали, что у Престона Гарви есть негативный опыт общения с синтами? — Бинэ смотрел на Айо так, словно хотел его ударить, — Может быть экскорт следовало замаскировать под минитменов? Неизвестно ещё кто больший идиот.
Джастин Айо привстал со своего места, смял кусочек бумаги между пальцами.
— Тихо, — коротко приказал Отец. Все замолчали, повернувшись к нему. — Дело не в том, был ли у него негативный опыт… Какая теперь разница. Дело в направлении его движения. Куда он пойдет?
Бинэ показал на голографическую карту Содружества. На ней пульсировала красная точка, показывающая примерное местоположение X7-65 по последним данным слежения, и тянулась пунктирная линия предполагаемого маршрута.
— Мы потеряли его у реки, где он ушел от группы сопровождения. Исходя из психологического профиля личности, заложенного в матрицу, он будет двигаться с одной целью. — Бинэ указал на северо-восток. — Сэнкчуари-Хиллз. Он пойдет домой. К тому месту, где, как он помнит, есть его люди.
В зале повисла гробовая тишина. Клейтон Холдрен перестал рассматривать ногти и подался вперед.
— К Престону Гарви? К оригиналу? — переспросил он. — Это же... это же катастрофа.
— Именно, — кивнул Отец. — Если эти двое встретятся, наш план по контролю над Минитменами через подставного лидера рухнет. Х7-65 начнет задавать вопросы, на которые у него нет ответов. У него нет программы действий на этот случай. «Встреча с самим собой» не была предусмотрена. Результат непредсказуем: от полного сбоя матрицы до... объединения усилий против нас.
— Я же говорил, что это опасная затея! — воскликнул Айо, садясь на место. — Нужно было сразу ставить ему блокираторы, ограничители! А вы, Бинэ, сделали из него почти человека! И теперь этот «человек» хочет вернуться к своей... семье? Друзьям? Какая мерзость.
— Заткнитесь, Айо, — устало бросила Мэдисон Ли. — Ваше бюро провалило его сопровождение и поимку. Теперь дело за нами. Нужно действовать быстро. Отец, я предлагаю задействовать Институтских охотников. Задание на перехват и принудительную эвакуацию.
— Слишком шумно, — покачала головой Элли Филмор. — Леса кишат Стрелками и рейдерами. Охотники устроят настоящий геноцид. Если распространится информация, что Институт решил уничтожить Содружество... Репутация у нас и так не из лучших.
Пока они спорили, на краю стола замигал индикатор входящего сообщения. Джастин Айо, как глава робоконтроля, прочитал его первым. Он нажал на кнопку, пробежал глазами по тексту, и на его лице расцвела злорадная улыбка.
— Ну что, господа ученые, — произнес он, смакуя каждое слово. — Ваш гениальный план по спасению «личности» только что пошел по одному известному месту. Только что от нашего агента пришло сообщение.
Айо обвел взглядом присутствующих и остановился на Алане Бинэ.
— X7-65 пойман. Он угодил в ловушку в лесу. И сейчас находится в руках у отряда Стрелков. Тех самых, что штурмовали город в его же воспоминаниях. Ирония судьбы, не правда ли?
Алан Бинэ покачнулся, схватившись за край стола. Макс Локен, стоявший позади него на почтительном расстоянии, побелел как полотно.
— Стрелки... — прошептал Бинэ. — Они убьют его. Или, что еще хуже, начнут пытать.
— Убьют? Сомневаюсь, — хмыкнул Айо. — Стрелки уже поняли, кто перед ними. Сообщение гласит: «Захвачен полковник Гарви. Жду указаний». Они думают, что поймали живого лидера Минитменов. И, судя по всему, местный командир, майор Джеффрис, уже потирает руки в предвкушении выкупа.
— Это наш шанс, — неожиданно твердо сказал Отец. Все взгляды устремились на него.
— Шанс? — переспросила Мэдисон Ли. — Он у врага, Отец.
— Он у наемников, которые всегда продают свой товар тому, кто больше заплатит, — поправил её Отец. — Вопрос в том, как это сделать незаметно. Мы не можем засветиться. Никто не должен знать, что Институт выкупает собственного синта.
Айо нахмурился:
— Вы предлагаете украсть его? У стрелков?
— Я предлагаю мыслить стратегически, Джастин, — холодно ответил Отец. — Мы выкупим X7-65. Заплатим столько крышек, сколько они запросят. Но с одним условием: после того, как синт окажется у нас, этих стрелков не должно остаться в живых.
В зале повисла тишина. Даже Айо, известный своей жесткостью, слегка опешил.
— Вы хотите... ликвидировать весь отряд? — уточнила Элли Филмор.
— Я хочу, чтобы операция была совершенно секретной, — спокойно пояснил Отец. — Если Стрелки останутся в живых, рано или поздно кто-то из них проболтается. О том, что они поймали Гарви. О том, что какие-то люди выкупили его. Информация может попасть не туда куда нужно, и тогда настоящий Гарви узнает, что его двойник существует. Он усилит охрану, перепроверит своих приближенных... Нам это совершенно не нужно.
Мэдисон Ли задумчиво кивнула:
— Логично. Но как организовать сделку так, чтобы они не заподозрили подвоха?
— Для этого мы используем подставных лиц, — ответил Отец. — Никакой униформы Института. Никаких синтов-охотников. Мы отправим группу... наемников. Обычных людей с поверхности, хорошо вооруженных. Они встретятся со Стрелками, передадут крышки, заберут объект. А когда сделка будет завершена — исполнят приговор.
— Кого предлагаете нанять? — спросил Айо, уже прикидывая варианты.
— Есть несколько групп на примете. Рейдеры из Либерталии, например. Или Братство Стали, — Отец сделал паузу. — Неважно. Главное, чтобы они не знали, на кого работают по-настоящему. Скажите им, что заказчик — частное лицо из Даймонд-сити. Или торговая гильдия. Или святые угодники, в конце концов. Мне все равно. Пусть думают, что Гарви кому-то задолжал крупную сумму. Чем проще легенда, тем лучше.
Алан Бинэ, все это время молчавший, наконец подал голос:
— Отец, позвольте... Эти наемники, которых мы наймем для совершения сделки... они же потом тоже будут знать. Им тоже придется...
— Разумеется, — кивнул Отец. — После того, как они сделают свою работу, их судьба будет такой же, как и у Стрелков. Это стандартная процедура для подобных операций. Никаких свидетелей, доктор Бинэ. Вы же ученый, вы должны понимать цену эксперимента.
Бинэ побледнел еще сильнее, но промолчал.
Отец перевел взгляд на Айо:
— Джастин, организуйте встречу. Свяжитесь с майором Джеффрисом от имени вымышленного заказчика. Пусть назначат место. Мы отправим группу прикрытия — человек шесть, не больше. Вооружите их по максимуму, но без нашей маркировки. И проследите, чтобы они не знали лишнего. В идеале — чтобы они вообще не знали, что забирают синта. Пусть думают, что это человек. Так надежнее.
Айо кивнул, уже мысленно прорабатывая детали:
— Понял. Сделаем. А что с объектом после возвращения?
— Доктор Бинэ проведет диагностику, — ответил Отец, бросив холодный взгляд на Алана. — И на этот раз... без сантиментов, Бинэ. Никакой самодеятельности. Х7-65 — инструмент. Если после возвращения останутся хоть малейшие сомнения в его лояльности — передадите его в отдел робоконтроля для полной перезагрузки. А если и это не поможет... утилизация.
Отец встал, давая понять, что заседание окончено.
— Приступайте. Жду доклада о результатах. И помните: секретность операции — ваша главная задача. Никто не должен связать этот инцидент с Институтом.
Директорат начал расходиться. Алан Бинэ задержался у стола, глядя на погасшую голограмму карты Содружества. Макс Локен тихо подошел к нему.
— Алан... они убьют их всех. Стрелков. Наемников. Просто за то, что они были рядом.
Бинэ медленно покачал головой:
— Я знаю, Макс. Я знаю.
Он повернулся и направился к выходу, чувствуя, как тяжелеет каждый шаг. Где-то там, на поверхности, его творение сидело связанным в окружении врагов и даже не подозревало, какую цену Институт готов заплатить за его возвращение.
И сколько людей умрет, чтобы этот секрет остался тайной.