Краткий обзор
В начале XX века один из первых теоретиков анархизма, Пётр Алексеевич Кропоткин, прочитал курс лекций для студентов США по русской литературе, в котором он отразил всю её историю и становление, начиная с древнерусской литературы и, заканчивая творчеством Чехова. Изначально лекции были записаны Кропоткиным на английском языке, позже автор бегло их отредактировал, затем лекции были переведены на русский язык и впервые изданы в России в 1907 году издательством «Знание», главредом которого был Максим Горький.
Кропоткин был умнейшим и образованнейшим человеком своего времени. Его идеал заключался в самоорганизации людей, всю жизнь он искал подходящую форму общежития для человека, ввиду исчерпанности, по его мнению, традиционной государственной формы. Свой путь он начал с Пажеского корпуса, по окончании которого был произведён в офицеры, затем поступил на военную службу к сибирским казачьим частям. Он совершил множество военных походов, параллельно исследовал Сибирь, Центральную Азию, Забайкалье, Манчжурию, Саяны. В Чите встречался с декабристами. В журналах печатались его очерки о Сибири и Забайкалье. Вскоре он оставил военную службу и переехал в Петербург. Там он выступил с отчётом об одной из своих экспедиций и был принят в Русское географическое общество, под её началом Кропоткин предсказал открытие Земли Франца-Иосифа, изучал рельефы Финляндии и Швеции, а также высказал революционную для своего времени идею о существовании ледникового периода. В 1870-х ездил в Швейцарию, там познакомился с Михаилом Бакуниным, выступал инициатором «хождения в народ», был членом одной из первых народнических организаций, принадлежал к «Чайковцам», за что два года отсидел в Петропавловской крепости. Когда его здоровье ухудшилось, его перевели в больницу, откуда он вскоре сбежал. Дальше эмиграция: сначала Лондон, потом Швейцария, затем Франция, где произошёл его второй арест. О своём тюремном опыте он оставил книгу очерков «В русских и французских тюрьмах». В Клерво он отсидел около трёх лет, после чего эмигрировал в Великобританию, сотрудничал с Британскими журналами, писал географические работы, занимался переводами вплоть до Февральской революции, также в этот период Кропоткин написал ряд исследований по теории анархизма. Кропоткин автор таких значимых философско-социологических и политико-экономических работ, как: «Речи бунтовщика» (1885), программная — «Хлеб и воля» (1892), «Анархия, её философия, её идеал» (1896), «Поля, фабрики и мастерские» (1899), «Записки революционера» (1902), «Взаимопомощь как фактор эволюции» (1902), «Нравственные начала анархизма» (1906) и многих других. На пике своей популярности путешествовал по Канаде и США, где он и читал свои лекции о русской литературе. Тем интереснее ознакомиться с ними, зная, жизненный опыт, широту взглядов Кропоткина и его величину.
Кропоткин, судя по всему, одним из первых положил начало доброй русской традиции издавать лекции по литературе. Такие масштабные исследования всегда целое поле для новой интерпретации и очередной историософской концепции. Его последователи охотно это подхватили, надо полагать, главным образом из-за резкого увеличения имён и названий. Сборник лекций — это своего рода библиография, написанная в художественной форме, в которой лектор всегда отбирает из многого главное. У каждого это главное — своё. Каждый сборник лекций — свой особенный мир, в основе которого лежит уникальная онтология и историософия, присущая автору. Иными словами, такие обзорные курсы собирают воедино разрозненный литпроцесс прошлого, чтобы заархивировать в культуре самое главное, самое яркое и эстетически ценное. Особенность именно курса Кропоткина прежде всего в том, что он не знакомит нас с абстрактными эстетическими точками, как зачастую это делают преподаватели в ВУЗах, напротив, Кропоткин, сшивает контекст, являет пространство, задаёт координаты, ведёт нас по литературным широтам, где одно имя цепляется за другое, другое за третье и, таким образом, воссоздаётся грибница сложного литпроцесса.
У нас традицию лекций по литературе подхватили: Владимир Набоков с «Лекциями о русской литературе», прочитанными им в Cornell University (изданы посмертно и против воли автора в 1981 году на английском), Василий Аксёнов — «Лекции о русской литературе», прочитанные им в George Washington University (1982), Дмитрий Быков — двухтомник по XX веку «Сто лет, сто лекций» (2018), наконец, Игорь Сухих с добротным трёхтомником «Русская литература для всех», изданным совсем недавно в 2021 году. Однако сам Кропоткин ссылается на несколько масштабных исследований своих современников: Александр Скабичевчкий (1838–1911) — «История современной русской литературы» и Константин Арсеньев (1837–1919) — «Критические этюды»;
«С тех пор многократно переиздавались, ряд оценок и концепций Кропоткина лег в основу советского литературоведения, князю же мы обязаны некоторыми хорошо знакомыми по советским учебникам литературы устойчивыми выражениями и определениями. Главной особенностью этого курса можно назвать его крайнюю политическую ангажированность. Идея является главным мерилом всего и влияет на любую оценку, автор и произведение взвешиваются на весах пользы или вреда для дела "революционной борьбы и устройства лучшего мира"», —
уверяет нас аннотация. Тем не менее я не заметил особенной политической ангажированности автора, хотя своевольный редактор через разнообразные сноски всячески хочет поспорить с Петром Алексеевичем и упрекнуть его в безграмотности или неточности. Что автору присущ некоторый субъективизм в оценках, этого не отнять, но едва ли он кому-либо в принципе не присущ. В противовес топорной позднесоветской критике, в пику даже ранне-советской, идеологизированной критике, кругозор Кропоткина чрезвычайно широк, а его оценки даже сегодня, по прошествии 120 лет поражают своей здравостью и при всей революционности взглядов автора и его нонконформизме лишь свидетельствуют о его глубоком консерватизме и хорошем эстетическом вкусе. Ибо консерватизм всегда раскрывается на длинных дистанциях.
Хотя Кропоткин во многих местах действительно не совсем точен, т. к., скорее всего, писал эти лекции по памяти, но здесь нам помогает всезнающий редактор. Неточности Кропоткина нисколько не умаляют его труда в целом.
Кропоткин задаёт базовую иерархию, которая сегодня течёт в крови у каждого школьника. Например, из древнерусской литературы он выделяет «Слово о полку Игореве», «ПВЛ», «Переписку Ивана Грозного с Курбским» и «Житие протопопа Аввакума». До сих пор мы чтим и выделяем именно эти памятники. Сверх выделенного Кропоткиным, спустя 120 лет добавилось довольно немного: «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона, «Поучение Владимира Мономаха», «Повесть о Горе-Злочастии», «Моление Даниила Заточника», «Хождение Богородицы по мукам» и «Повесть о разорении Рязани Батыем». Главное, что основная четвёрка угадана: свой поэтический эпос, который Кропоткин ставит наравне с «Песнью о Нибелунгах» и «Песнью о Роланде», своя историческая хроника, при чём Кропоткин указывает на то, что её составляли отнюдь не монахи, напротив, люди вполне светские: та хроника, по мнению Кропоткина, представляла собой своеобразную антологию, состоящую из легенд и сказов, перемешанных с реальными событиями, о которых едва ли могли знать монахи, первая политическая литература и первый художественный автофикшен. Это всё вполне очевидно сейчас, в 2026 году, но во времена Кропоткина, когда древнерусская литература ещё была слабо изучена, нужно было обладать хорошим чутьём, чтобы так «попасть».
Очень интересно подмечает Кропоткин о том, что наши фольклорные герои опираются не на славянскую мифологию по большей части, а на свои восточные прототипы; таким образом, «ориентация на восток», о которой сейчас стало столь модно говорить, сложилась ещё в древности и едва ли в ней есть что-то новое и удивительное:
«В. В. Стасов в своем труде о происхождении русских былин совершенно разрушил эту теорию. Путем очень богатой аргументации он доказал, что русские эпические песни вовсе не были отражениями славянской мифологии, но представляют заимствования из восточных сказаний. Таким образом, оказывалось, что Илья был Рустемом из иранских легенд, помещенным в русскую обстановку; Добрыня является Кришной из индийского фольклора; Садко – купец восточных и норманнских сказаний. Все русские эпические герои имели восточное происхождение. Другие исследователи пошли даже дальше Стасова. Они увидели в героях русской эпики малозначительных местных деятелей, живших в XIV и XV веках (Илья Муромец действительно упоминается как историческое лицо, в одной из скандинавских хроник), которым были приписаны подвиги восточных героев, заимствованные из легенд Востока. Согласно этой теории, герои былин не имеют ничего общего с эпохой князя Владимира и еще менее с древней славянской мифологией».
Василий Жуковский интерпретируется Кропоткиным как воспитатель женских чувств и прежде всего талантливейший переводчик (здесь незримо протягивается ниточка к вопросу о женской эмансипации и о роли Жуковского в этом вопросе), Тредиаковский — как трудолюбивый бездарь, Сумароков — как эпигон Расина, Державин — как родоначальник философской лирики. Кропоткин очень точен в своих оценках.
Здравая оценка дана Пушкину: без тени идолопоклонничества, нависшей над образом поэта, начиная именно со столетней годовщины. Для Кропоткина Пушкин прежде всего реформатор языка и борец с ложноклассицизмом, Альфа литпроцесса:
«Сказки, которых Пушкин наслушался от старушки няни, послужили материалом не только для его первой поэмы, но и для целого ряда народных сказок, стихи которых отличаются такой удивительной простотой и безыскусственностью, что, как только вы произнесете из них два или три слова, вы чувствуете, что остальные сами напрашиваются на язык. Иных слов употребить – невозможно; иначе рассказать – нельзя. «Ведь именно так надо рассказывать сказки!» — восклицали восхищенные читатели, и битва с ложноклассицизмом была выиграна раз и навсегда».
<…>
«Главная заслуга Пушкина была в том, что он в несколько лет сумел создать русский литературный язык и освободить литературу от того театрального напыщенного стиля, который раньше считался необходимой оболочкой всякого литературного произведения. Пушкин был велик в области поэтического творчества: он обладал гениальной способностью описывать самые обыденные вещи и эпизоды повседневной жизни или самые простые чувства обыденных людей таким образом, что читатель, в свою очередь, снова переживал их. В то же время при помощи самых скудных материалов он мог воссоздать минувшую жизнь, воскрешать целые исторические эпохи, и в этом отношении лишь Лев Толстой может быть поставлен наравне с ним. Затем сила Пушкина была в его глубоком реализме — том реализме, понимаемом в лучшем смысле слова, которого он был родоначальником и который, как мы увидим позже, сделался впоследствии отличительной чертой всей русской литературы. Наконец, сила его — в широких гуманитарных взглядах, которыми проникнуты его лучшие произведения, в его жизнерадостности и в его уважении к женщине. Что же касается красоты формы, то его стихи отличаются такой «легкостью», что прочтенные два-три раза они тотчас запечатлеваются в памяти читателя. Теперь, когда они проникли в глушь русских деревень, этими стихами наслаждаются уже миллионы крестьянских детей, — после того как ими восхищались такие утонченные философские поэты, как Тургенев».
Мизантропию Лермонтова Кропоткин не осуждает, но считает её следствием высокого развития его личности:
«Демонизм или пессимизм Лермонтова не был пессимизмом отчаяния. Это был могущественный протест против всего низменного в жизни, и в этом отношении его поэзия оставила глубокие следы во всей последующей русской литературе. Его пессимизм был раздражением сильного человека, видящего вокруг себя лишь слабых и низких людей. Одаренный врожденным чувством красоты, не могущей существовать вне Правды и Добра, и в то же время окруженный — особенно в светском обществе, в котором он вращался и на Кавказе, — людьми, которые не могли или не смели понять его, он легко мог бы прийти к пессимистическому мировоззрению и к человеконенавистничеству; но он всегда сохранял веру в человека. Вполне естественно, что в своей юности — в тридцатых годах прошлого столетия, бывших эпохой всеобщей реакции, — Лермонтов мог выразить свое недовольство миром в такой абстрактной по замыслу поэме, как «Демон». Нечто подобное есть и в истории поэтического развития Шиллера, но постепенно пессимизм Лермонтова принимал более конкретные формы. Он начинал уже ненавидеть не человечество вообще, а тем менее небо и землю, и в своих позднейших произведениях он уже относился с презрением к отрицательным свойствам людей своего поколения».
Тургенев — однозначный фаворит Кропоткина, видно, что он у него читал практически всё. Известно, что князь дружил с ним и переписывался. О нём, цитируя Брандеса, Кропоткин пишет следующее:
«Подобно всем великим писателям, Тургенев соединял в себе пессимизм с любовью к человечеству.
"В душе Тургенева проходит глубокая и широкая черта меланхолии, – замечает Брандес, – а потому она проходит через все его произведения. Как бы ни были объективны и безличны его описания, и хотя он избегает вводить в свои повести лирическую поэзию, тем не менее они в целом производят впечатление лирики. В них заключено так много тургеневской личности, и эта личность всегда одержима печалью, – особенной печалью, без малейшей примеси сентиментальности. Тургенев никогда не позволяет себе вполне отдаться своим чувствам: он производит впечатление сдержанностью; но ни в одном западноевропейском романисте не встречается такой печали. Великие меланхолики латинской расы, как Леопарди и Флобер, выражают свою печаль в крепких и резких очертаниях; немецкая печаль носит отпечаток режущего юмора, или же она патетична, или сантиментальна; но тургеневская грусть является, в сущности, грустью славянских рас, с их слабостью и трагическим в жизни; она происходит по прямой линии от грусти народных славянских песен… Если Гоголь грустит, то его грусть берет свое начало в отчаянии. Достоевский грустит потому, что его сердце полно симпатии к униженным, и в особенности к великим грешникам. Грусть Толстого имеет свое основание в его религиозном фатализме. Один Тургенев в данном случае является философом… Он любит людей, даже несмотря на то, что имеет о них не особенно высокое мнение и мало им доверяет"».
Также интересно, что Тургенева князь рассматривает как хроникёра русской интеллигенции. Его шесть объёмных повестей, которые сегодня принято считать романами: «Рудин», «Дворянской Гнездо», «Накануне», «Отцы и дети», «Дым» и «Новь» образуют цельный, объёмный цикл, в котором дан динамический портрет интеллигенции и её исканий за почти двадцатилетний период (1855–1876). Тургенев, пишет Кропоткин, стал соприроден жизненным явлениям и социальным тенденциям, он их предчувствовал и зачастую опережал в своей прозе.
Гоголя Кропоткин интерпретирует как высшего реалиста, который смог пройти по самому краю обрыва злодейства, и в этом обнаружился его гений. Правда потом в порыве религиозного чувства он заел себя и издал ошеломительную, охранительственную переписку, в которой оправдывал текущий на тот момент социальный строй, основанный на рабстве. Здесь, конечно, Кропоткин беспощаден.
«В действительной жизни наряду с самыми низменными инстинктами уживаются самые высокие проявления человеческой природы. Вырождение вовсе не является единственной или преобладающей чертой современного общества, рассматриваемое в его целом. Рядом с вырождением идет возрождение. Вследствие этого художник, останавливающийся лишь на низменном и вырождающемся (если при этом он не отмежевал себе какую-нибудь определенную, специальную область ввиду специальной цели и не дает нам понять сразу, что он изображает особый, маленький уголок действительной жизни), такой художник вовсе не понимает жизни, как она есть, во всей ее целости. Он знаком только с одной ее стороной, и притом далеко не самой интересной. Реализм во Франции является необходимым протестом, отчасти — против необузданного романтизма, но главным образом против «элегантного» искусства, скользившего по поверхности и отказывавшегося раскрывать далеко не элегантные мотивы элегантных поступков, — против искусства, которое преднамеренно закрывало глаза на нередко ужасные последствия элегантной жизни так называемого «порядочного» общества. Для России протест подобного рода был излишен. Со времени Гоголя русское искусство не ограничивалось каким-нибудь отдельным классом общества. Оно захватывало все классы, изображало их реалистически и проникало вглубь, под наружные покровы социальных отношений. Таким образом, для русского искусства оказались излишними те преувеличения, которые во Франции были необходимой и здоровой реакцией. У нас не было никакой надобности впадать в преувеличения с целью освободить искусство от скучной морализации. Наш великий реалист Гоголь дал своим ученикам, позднейшим повествователям, незабываемый урок — пользоваться реализмом для высших целей, сохраняя в то же время его аналитические качества и удерживая свойственную ему правдивость в изображении жизни».
Вообще Кропоткин бесчисленное число раз упоминает о крепостном праве, о тогдашней интеллигенции, о политических преследованиях, кружках, ссылках и писателях в эмиграции. Кропоткин воссоздаёт политический портрет эпохи, через который более живо становятся видны все устремления интеллигенции и образованного класса. Князь Курбский, например, со слов Кропоткина — первый диссидент, и он однозначно на его стороне. Об Иване Полежаеве и Тарасе Шевченко мы узнаём, что это были подневольно сосланные на военную службу люди, Лермонтов, Пушкин, Щедрин — ссыльные, Рылеев — казнённый, Чернышевский, Герцен, народник Николай Каронин-Петропавловский, критик Дмитрий Писарев — заключённые Петропавловской крепости, Николай Тургенев, Пётр Лавров, Иван Тургенев, Владимир Чертков, Михаил Бакунин, Николай Огарёв, Александр Герцен — эмигрировавшие, Александр Радищев, Фёдор Достоевский, народоволец Пётр Якубович, Сергей Елпатьевский, Владимир Короленко — каторжники, Фёдор Решетников, Николай Некрасов, Александр Левитов — писатели, терпевшие крайнюю нужду, прожившие полжизни в нищете. Такова социально-политическая картина XIX века.
В предисловии Кропоткин так и пишет, что если вы хотите узнать политическую жизнь России, вам прежде всего надо читать не газеты, а заглянуть в толстые журналы:
«Ни в какой иной стране литература не занимает такого влиятельного положения, как в России. Нигде она не оказывает такого глубокого непосредственного влияния на интеллектуальное развитие молодого поколения. Некоторые романы Тургенева, и даже гораздо менее известных писателей, несомненно, послужили ступенями в развитии русского юношества за последние пятьдесят лет.
Причина такого влияния литературы в России вполне понятна. За исключением немногих лет перед и вслед за освобождением крестьян, у нас не было политической жизни, и русский народ был лишен возможности принимать активное участие в деле созидания институций родной страны. Вследствие этого лучшие умы страны прибегали к поэме, повести, сатире или литературной критике как к средствам для выражения своих воззрений на национальную жизнь, своих нужд и своих идеалов. А потому всякому, желающему ознакомиться с политическими, экономическими и социальными идеалами России, с надеждами той части русского общества, которая созидает историю, – приходится обращаться не к официальным изданиям и не к передовым статьям газет, а к произведениям русского искусства».
Совершенно мимо политики прошёл Лев Толстой, которым Кропоткин искренно восхищается. В конечном счёте Толстой пришёл к тому же, к чему пришли и беллетристы-народники, но с другой стороны — через философско-религиозное осмысление действительности и синтез его с рациональным началом. Помимо известного обширного корпуса художественных произведений писателя («Детство», «Отрочество», «Юность», «Севастопольские рассказы», «Казаки», «Два гусара», «Утро помещика», «Люцерн», «Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение», «Крейцерова соната», «Власть тьмы», «Смерть Ивана Ильича»), князь особенно выделяет у Толстого множество его философских и богословских антиклирикальных работ с рациональными интерпретациями христианства: «Так что же нам делать», «Критика догматического христианство», «Царство божие внутри вас», «Жизнь и учение Христа», «Что такое религия», «Плоды Просвещения», «В чём моя вера», «Что такое искусство» и «О жизни»; Кропоткин интерпретирует Толстого как коллективного гуманистического учителя всего человечества:
«Одно лишь можно утверждать с уверенностью, а именно, что со времени Руссо ни одному человеку не удалось затронуть людскую совесть так, как это сделал Толстой своими произведениями, касающимися нравственных вопросов. Он бесстрашно раскрыл нравственные стороны всех жгучих вопросов современности, раскрыл их в такой производящей глубокое впечатление форме, что читатели его произведений не могут ни забыть этих вопросов, ни откладывать их разрешение: каждый чувствует, что какое-нибудь решение должно быть найдено. Вследствие этого влияние Толстого не может быть измеряемо годами или десятилетиями; оно останется надолго. Влияние это не ограничивается одной какой-либо страной».
Пожалуй, лишь в своей оценке творчества Фёдора Достоевского Кропоткин несколько не попадает. Из всего корпуса писателя он выделяет лишь ранний его период: «Двойник», «Неточка Незванова», «Бедные люди», «Униженные и оскорблённые» и отдельные сцены из «Преступления и наказания»; позднейшее пятикнижие, насыщенное обильными психопатологиями, не выдерживает критики с высоты рационалистических критериев Кропоткина:
«<…> Несомненно, что во всех произведениях Достоевского чувствуется сильный талант. Его симпатия к наиболее униженным и страдающим отбросам нашей городской цивилизации настолько велика, что некоторыми своими романами он увлекает за собой самого хладнокровного читателя и производит сильное и благотворное в нравственном отношении влияние на сердца молодых читателей. Его анализ самых разнообразных форм зарождающегося психического расстройства отличается, по уверениям специалистов, чрезвычайной верностью. Но все же художественные качества его произведений стоят неизмеримо ниже по сравнению с произведениями других великих русских художников: Толстого, Тургенева или Гончарова. У Достоевского страницы высокого реализма переплетаются с самыми фантастическими эпизодами или страницами самых искусственных теоретических споров и разговоров, в которых автор излагает свои собственные сомнения. Кроме того, автор всегда находится в такой поспешности, что у него, кажется, не было даже времени перечитать свои произведения прежде отсылки их в типографию. И наконец, каждый из героев Достоевского, в особенности в романах позднейшего периода, страдает какой-либо психической болезнью или является жертвой нравственной извращенности. В результате получается то, что, хотя некоторые романы Достоевского и читаются с интересом, тем не менее они не вызывают желания перечитывать их снова, как это бывает с романами Толстого и Тургенева и даже второстепенных писателей.
Впрочем, читатель прощает Достоевскому все его недостатки, потому что, когда он говорит об угнетаемых и забытых детях нашей городской цивилизации, он становится истинно великим писателем благодаря его всеобъемлющей, бесконечной любви к человеку даже в самых отвратительных глубинах его падения. Благодаря его горячей любви ко всем этим пьяницам, нищим, жалким ворам и т. д., мимо которых мы обычно проходим хладнокровно, не бросив на них даже сострадательного взгляда; благодаря его умению открывать человеческие и часто высокие черты в людях, находящихся на последней ступени падения; благодаря любви, которую он внушает нам к самым неинтересным представителям человечества, даже к таким, которые никогда не в состоянии будут вырваться из грязи и нищеты, в которые их бросила судьба, – благодаря этим качествам своего таланта Достоевский, несомненно, завоевал себе единственное в своем роде положение среди современных писателей, и его будут читать не ради художественной законченности, которая отсутствует в его произведениях, а ради разлитой в них доброты, ради реального воспроизведения жизни бедных кварталов больших городов и ради той бесконечной симпатии, которую внушают читателю такие существа, как Соня Мармеладова».
Как можем видеть из лекций Кропоткина, вопросы почти двухсотлетней давности не оставляют нас в покое и сегодня: дихотомия западники — славянофилы, сменившаяся в советское время на прогрессистов и почвенников, сегодня имеет форму противостояния либералов и патриотов; оппозиция искусство для народа — чистое искусство тоже никуда не исчезла, а лишь углубилась в своей непримиримости, хождения в народ беллетристов-народников 60–90-х годов XIX века сегодня сменились хождением на фронт в новые присоединённые области и приграничные территории, наконец, противостояние «государство и поэт» тоже осталось, разве что приняло более мягкую форму. Пропали политические кружки, объединения, из толстых журналов исчезла реальная жизнь, гораздо уменьшился общий уровень конфликтности как со стороны «писатель — государство», так и со стороны «писатель — писатель». Словом, Кропоткинский обзор русской литературы даёт интереснейший фон для интерпретации нынешнего литпроцесса.
Кропоткин, например, защищает кумира своей молодости — Некрасова (которого по сей день продолжают пинать по случаю и без), в отношении поэта со стороны князя чувствуется некая политическая солидарность, но, тем не менее, их общая родственность не искажает объективность оценки, напротив, Кропоткин довольно хорошо, используя сильные аргументы, защищает народнический подход в искусстве. В частности, он приводит весомый аргумент, что большое искусство, каким бы оно ни было: народническим или чистым, всегда тенденциозно:
«Пред нами вопрос: можно ли поставить Некрасова в один ряд с Пушкиным и Лермонтовым, в качестве великого поэта?
Некоторые отрицают саму возможность подобного сравнения. Некрасов не был истинным поэтом, говорят они, так как поэзия его была всегда тенденциозной. Эта точка зрения, часто защищаемая поклонниками чистой эстетики, очевидно, неправильна. Шелли не был чужд тенденций, которые, однако, не мешали ему быть великим поэтом. Броунинг в некоторых поэмах тенденциозен, и все же это обстоятельство не препятствует ему быть одним из великих поэтов Англии. Каждый великий поэт проводит ту или иную тенденцию в большинстве своих произведений, и дело лишь в том, находит ли он прекрасную форму для выражения этой тенденции или нет. Поэт, который сумеет облечь возвышенную тенденцию в действительно прекрасную форму, т. е. в производящие глубокое впечатление образы и звучные стихи, будет величайшим поэтом.
Должно признать, что при чтении произведений Некрасова вы чувствуете, что стихи давались ему с трудом. Вы не найдете в них той легкости, с какой употреблял стихи Пушкин для выражения своих мыслей, не найдете в них и музыкальной гармонии, свойственной произведениям Лермонтова или Алексея Толстого. Даже в его лучших произведениях найдутся строки, которые режут ухо своей деревянностью и неуклюжестью, но в то же время вы чувствуете, что эти неудачные строки легко могли бы быть исправлены путем перестановки или замены нескольких слов, причем красота образов, в которых были выражены чувства поэта, нисколько не пострадала бы от этого. Несомненно, что Некрасов не принадлежал к блестящим стихотворцам, но он был поэт. В его произведениях вы очень редко найдете поэтический образ, который не соответствовал бы общей идее данного произведения, который не был бы прекрасен и являлся бы диссонансом; в то же время в некоторых своих произведениях Некрасову удалось облечь высокое поэтическое вдохновение в истинно прекрасные формы. Не должно забывать, что «Ямбы» Барбье и «Chatiments» Виктора Гюго в некоторых местах тоже страдают несовершенством формы».
Очень любопытна оценка Кропоткиным Щедрина: князь в целом положительно относится к сатире (в частности, первая величина наравне с Тургеневым и Толстым для него Гоголь), но именно сатиру Щедрина он упрекает в формализме и многословии.
Говоря о Горьком, Кропоткин выделяет его неспособность писать в крупных формах («Фома Гордеев» — в целом неудача), но отмечает оригинальность, присущую его рассказам. Для Кропоткина Горький обобщил тридцатилетний опыт беллетристов-народников: Григорович, Решетников, Левитов, Успенский, Златовратский, Засодимский, Наумов, Салов, и смог найти идеальный баланс между реализмом и здоровым романтизмом. Однако он подмечает, что в подходе Горького не хватает целостности. Горький писатель антииндивидуалистический, отрицающий любые страдания, «сэлф мейд мен», ригорист, не лишённый романтики, но этой своей категоричностью он и отсекает от себя огромный пласт русской литературы и ломает в самом себе всякие претензии на целостность, которую, например, могли сохранить в себе Пушкин, Гоголь и Тургенев.
Чехов для Кропоткина — исследователь интеллигентов, духовный лекарь, занимающийся их оздоровлением; все его пьесы подчёркивают именно деградацию прежней русской интеллигенции, и главным образом — пьеса «Иванов».
Кропоткин рассуждает и о поэтах. В этом отношении интересно то, что он практически не замечает Тютчева и Фета и, надо полагать, не столько из-за его народнической ангажированности, сколько из-за того, что они просто были в то время не особо популярны, ведь по-настоящему открыли их и понесли в широкие массы только через тридцать-сорок лет наши серебряные братья. Высшей похвалы из поэтов удостаиваются, конечно, Лермонтов с Пушкиным: у первого Кропоткин примечает мелодичность стиха, у второго — ясность, текучесть и лёгкость. Возможно, с тех времён за нами и тянутся эти безошибочные коннотации. Дмитрий Веневитинов с оценки Кропоткина — мастер интеллектуальной поэзии, Антон Дельвиг — умелый сочинитель романсов.
Из поэтов второго ряда Кропоткин выделяет романтика Ивана Козлова (здесь вспоминается любопытная история, которую пересказывает в своих эссе Олег Юрьев, рассказывающий о том, как он ходил в ЛитО к Виктору Сосноре и тот на полном серьёзе говорил, что Пушкин на самом деле поэт второстепенный, просто его идол выгоден государству и, что, мол, по-настоящему великий поэт — Иван Козлов, данные о котором спрятаны за семью печатями в секретном архиве, чтобы не разрушить существующую систему иерархий) и поэта-философа Евгения Боратынского. Из народных поэтов первым, конечно, стоит Некрасов, за ним идут талантливые: Кольцов и Плещеев.
Отдельно Кропоткин выделяет русскую драматургию, критику, политическую литературу и сатиру. Было очень интересно узнать, что первый театр в России был основан в Ярославле в 1750 году братьями Волковыми. Если не брать во внимание народный театр, существовавший ещё до Петра, первым драматургом у нас стал классицист Сумароков, подражавший Мольеру и Расину, за ним последовал Княжнин с драмами, выполненными в русском стиле, изобилующими национальными историческими образами: «Рослав», «Вадим Новгородский», «Хвастун и чудаки», «Сбитенщик»; в конце XVIII века были даже поставлены несколько пьес Екатерины II. В начале XIX века особой популярностью пользовались драмы Владислава Озерова на античные сюжеты. К Пушкинскому «Борису Годунову», в связи с которым сам поэт говорил про себя: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын», Кропоткин крайне холоден, он называет эту драму скорее исторической хроникой и далее в традицию исторической хроники вписывает драматическую трилогии Алексея Константиновича Толстого: «Смерть Ивана Грозного», «Царь Фёдор Иоаннович», «Борис Годунов». Отдельно Кропоткин выделяет драматургию Островского и Чехова, про первого он пишет, что все сюжеты его пьес чрезвычайно просты, и в этом обнаруживается большой их недостаток (бытовая проблематика, на разрешающаяся в философскую), вторым же восхищается, называя его совестью интеллигенции, и также подмечая, что он, как и Горький, хорош сугубо на коротких дистанциях.
Говоря о русской критике, Кропоткин выделяет традиционную сегодня пятёрку: Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Писарев, Михайловский. Помимо, пожалуй, Чернышевского, все наши критики были разночинцами без особой чёткой системы знаний, поэтому литературные произведения они в первую очередь оценивали с точки зрения их пользы и отношения к действительности, развивая критический подход Чернышевского. Народной критике Кропоткин противопоставляет критиков, рассматривающих произведения с позиций чистого искусства: Аполлон Григорьев, Павел Анненков и Александр Дружинин, однако, пишет, Кропоткин, что история вытеснила их на обочину, что в общем по прошествии лет довольно справедливо.
Сатиру Пётр Алексеевич рассматривает сугубо через Щедрина, не включая даже в неё Гоголя, что в общем выглядит довольно странно. Кстати, фактическое отсутствие сатиры в XIX да и в первой половине XX века, на мой взгляд, компенсируется в полной мере сегодня в виде конвейерных, постмодернистских, игровых романов и в целом через стратегию современной литературы, направленную в первую очередь на развлечение.
Говоря о политической литературе, Кропоткин восхищается Александром Герценом и, в частности, он пишет, что «Былое и думы» и «С того берега» — одни из лучших страниц русской литературы.
Начиная разговор о политической жизни в России XIX века, Кропоткин в первую очередь выделяет знаменитый кружок Станкевича 40-х годов, в который входили Владимир Одоевский и Иван Тургенев, позже Владимир Одоевский организовал вокруг себя философский кружок Любомудры, где молодые философы в основном зачитывались Шеллингом. У Станкевича, пишет Кропоткин, и зародилась эта знаменитая оппозиция: западники — славянофилы, а, вернее, обострилась.
Далее в эпоху правления Николая I сформировалась известная оппозиция: западники — славянофилы. Славянофилы: Беляев, Забелин, Аксаков, Киреевский, Хомяков, отстаивавшие православие и русскую идею, основанную на самодержавии и монархии, а также на синтезе религии и философии, западники-социалисты: Белинский, Герцен, Боткин, Кавелин, Тургенев, Панаев, Некрасов, ощущавшие себя продолжателями декабристов и, заботившиеся об ограничении монархии и установлении общих социальных прав, желавшие скорейшей отмены крепостного права, непрестанно враждовали между собой, хотя у них было много общего. Помимо этих двух лагерей, неизбежное столкновение которых привело в 1917 году к русской революции, Кропоткин выделяет украинского националиста Костомарова, анархиста Бакунина, философа-эмигранта Петра Лаврова и декабриста-общественника и специалиста в области налогов Николая Тургенева, находившегося в 1825 году заграницей.
Славянофилы и западники представляли умнейших людей России того времени, у них была общая основа, в которой они не расходились, в частности, оба этих лагеря высказывали идеи о федеративном характере русской истории (против непрерывности Рюриков), о различие между княжеской дружиной и земством, оба лагеря считали, что московские князья задавили независимые города, оба лагеря разделяли право на имперский кодекс (для образованных классов и государства) и нормандское право (для обычных людей и крестьян). Суть полемики западников и славянофилов, по мнению Крапоткина, заключалась в главном вопросе: «Есть ли у России своя национальная миссия». Западники говорили, что нет, что надо многое перенять у Европы, но при этом Россия может не повторять европейские ошибки, сделать выводы и пойти в этом смысле своим курсом, славянофилы же упорно искали опору в самодержавии и православии. После 1861 года славянофилы и западники соединились, оба лагеря выступили за сохранение деревенской общины и федеративных принципов. В конечном счёте, славянофилы уступили западникам. Но потом всё же эти два лагеря разошлись из-за вопроса о балканских крестьянах. Крайние славянофилы становились тупыми националистами или реакционерами, в чём обличал их Владимир Соловьёв, будучи сам в начале своего пути славянофилом и, некогда друживший с Аксаковым. Крайние западники тоже слетали с катушек, объединялись в подпольях и мастерили самодельные бомбы.
Наиболее идейные западники эмигрировали, кто не эмигрировал, начиная с 70-х годов, занимался практикой «хождение в народ», приобщая к политической грамотности крестьян. Таким образом, в России родилось целое поколение писателей, названных позже беллетристами-народниками. Герцен во Франции издавал с социалистом Прудоном совместную газету, позже в Лондоне вместе с Николаем Огарёвым, который, кстати, после отмены крепостного права распустил 10000 собственных крестьян, издавал журнал «Колокол» с запрещённой политической литературой, нелегальные номера «Колокола» завозили в Россию, в Москве и Петербурге номера расходились и даже попадали в царские покои к Александру II и Марии Александровне, при чём они не брезговали их читать. Бакунин сотрудничал с швейцарскими газетами, Николай Тургенев — с французскими, сам Кропоткин долгое время писал политико-экономические статьи для французской газеты «Бунтовщик», подборка из которых позже оформилось у него в книгу «Речи бунтовщика», наконец, друг Льва Толстого Чертков публиковал в Англии запрещённые в России исследовательские труды Толстого о религиозных движениях в России и притеснении сектантов со стороны государства.
Достоевский социалистическую волю к деятельности переплавлял, надо полагать, во внутреннее и поэтому выписывал галерею душевных уродств, Толстой делился с миром опытом сверхчеловека, Тургенев с Герценом наблюдали из окошка французскую революцию 1848 года, медленно разочаровывались в социализме, но всё же лелеяли надежду на лучшие перемены в России.
Таким образом, Кропоткин рисует широкую панораму русской политической и литературной жизни. Его оценки выглядят довольно объективными, а за счёт того, что сам князь общался со многими людьми, о которых он пишет, доводы его только подкрепляются в своей достоверности. Идеологическая окраска подчас оттеняет многих видных литераторов, но это нисколько не умаляет самого подхода Кропоткина. Пётр Алексеевич — первый, кто собрал столетнюю политическую и литературную жизнь России в одно целое, создав самый обширный и увлекательный её обзор. Его лекции — это в первую очередь не ряд разрозненных фамилий, но стройная система с бесчисленными цепочками связей и собственным личным опытом.
По традиции от всякой хорошей книги должен остаться не менее замечательный «список источников». Во многом, полагаю, люди и читают книги, чтобы находить в них очередной список и идти по стопам нового автора, открывая для себя безграничные литературные пространства. Такой список оставил нам и Пётр Кропоткин. Список этот очень обширен и охватывает самые яркие произведения русской литературы с XII по начало XX века. Пока читал Кропоткина, я вёл конспект, записывая все фамилии и произведения, которые выделил Пётр Алексеевич. Собственно, его иерархия практически стыкуется со школьной, однако она намного обширнее её, список гораздо больше. Повинуясь наставлению пелевинской Лисы из «Священной книги оборотня», спешу поделиться им с вами.
P. S.: Если в скобках указаны краткие характеристики автора или произведения — практически во всех случаях это перифраз Кропоткина. Рубрика "писатели-деревенщика" придумана мной, т. к. Пётр Алексеевич всё же подразделяет бытописателей и этнографов и народных беллетристов, но не даёт первым вполне чёткого названия. Здесь я заранее извиняюсь, если неточен в своих формулировках и оценках, и буду очень рад, если специалисты меня поправят.
Список Петра Кропоткина
1. Древнерусская литература:
1. Былины, народные песни и плачи;
2. Повесть временных лет (1113 ?);
3. Слово о полку Игореве (1185–1187 ?);
4. Переписка Ивана Грозного и Андрея Курбского (1564–1579);
5. Житие протопопа Аввакума (1672–1675);
2. Литература нового времени (прозаики первого ряда):
6. Михаил Ломоносов (1711–1765) — «сам себе университет»;
7. Александр Сумароков (1717–1777) — «Дмитрий Самозванец», «Синав и Трувор», «Ярополк»;
8. Денис Фонвизин (1745–1792) — «Недоросль», «Бригадир»
9. Гавриил Державин (1743–1816) — лирика;
10. Василий Жуковский (1783–1852) — лирика и переводы (Лонгфелло, Шелли, Шекспир, Байрон, Шиллер);
11. Николай Карамзин (1766–1826) — «История государства российского», «Бедная Лиза»;
12. Кондратий Рылеев (1795–1826) — лирика (сборник «Думы»);
13. Александр Пушкин (1799–1837) — «Евгений Онегин», «Руслан и Людмила», сказки, «История пугачёвского бунта», «Борис Годунов», «Маленькие трагедии», «Капитанская дочка», лирика;
14. Михаил Лермонтов (1814–1841) — поэмы: «Демон», «Валерик», «Измаил Бей», «Мцыри», «Повесть о купце Калашникове», «ГНВ», лирика;
15. Иван Крылов (1769–1844) — басни;
16. Александр Бестужев-Марлинский (1797–1837) — повести;
17. Михаил Загоскин (1789–1852) — «Юрий Милославский», «Рославлев»;
18. Василий Нарежный (1780–1825) — романы (мистика до Гоголя);
19. Иван Лажечников (1792–1869) — исторические романы;
20. Николай Гоголь (1809–1852) — «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Миргород», «Ревизор», «Женитьба», «Мёртвые души», «Записки сумасшедшего», «Шинель»;
21. Иван Гончаров (1812–1891) — «Фрегат "Паллада"», «Обыкновенная история», «Обломов», «Обрыв»;
22. Иван Тургенев (1818–1883) — «Записки охотника», малые повести: «Затишье», «Переписка», «Яков Пасынков», «Фауст», «Ася», «Дневник лишнего человека», «Первая любовь», «Довольно», «Призраки», крупные повести, отражающие искания интеллигенции за двадцатилетний период: «Рудин», «Дворянской гнездо», «Накануне», «Отцы и дети», «Дым», «Новь», публицистика: «Гамлет и Дон Кихот», стихотворения в прозе: «Senilia»;
23. Лев Толстой (1828–1910) — повести: «Детство», «Отрочество», «Юность», «Утро помещика», «Казаки», «Люцерн», «Метель», «Два гусара», «Три смерти», «Крейцерова соната», «Смерть Ивана Ильича», «Исповедь», сборники рассказов: «Севастопольские рассказы», крупные романы: «ВиМ», «АК», «Декабристы» (неоконченный роман), «Воскресение», теоретические и философско-богословские работы: «Так что же нам делать», «Критика догматического христианство», «Царство божие внутри вас», «Жизнь и учение Христа», «Что такое религия», «Плоды Просвещения», «Что такое искусство», пьесы: «Власть тьмы»;
24. Фёдор Достоевский (1821—1881) — повести: «Двойник», «Неточка Незванова», романы: «ПиН», «Бедные люди», «Униженные и оскорблённые», «Бесы», «Идиот», «Подросток», «Братья Карамазовы», нонфикшен: «Записки из мёртвого дома»;
25. Николай Некрасов (1821–1878) — «Мороз красный нос» (поэма), лирика;
3. Поэты второго ряда:
1. Романтики:
26. Иван Козлов (1779–1840);
27. Антон Дельвиг (1798–1831);
28. Евгений Боратынский (1800–1844);
29. Николай Языков (1803–1846);
30. Дмитрий Веневитинов (1805–1827);
31. Александр Одоевский (1802–1839) — «Василько» (поэма);
32. Александр Полежаев (1804–1838) — «Сашка» (отдан в солдаты за эту поэму);
33. Тарас Шевченко (1814–1861);
2. Народные поэты:
34. Алексей Кольцов (1809–1842);
35. Иван Никитин (1824–1861);
36. Алексей Плещеев (1825–1893);
3. Представители чистой лирики:
37. Фёдор Тютчев (1803–1873);
38. Аполлон Майков (1821–1897) — «Три смерти» (поэма, позже «Два мира»), переводы Гейне;
39. Николай Щербина (1821–1869);
40. Яков Полонский (1819–1898);
41. Афанасий Фет (1820–1892);
42. Алексей Константинович Толстой (1817–1875) — «Князь серебрянный»;
4. Прозаики второго ряда:
43. Сергей Аксаков (1791–1859) — «Записки об ужении рыбы», «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии», «Детские годы Багрова внука», «Семейная хроника»;
44. Владимир Даль (1801–1872) — «Картины русской жизни», «Толковый словарь» (1861), «Пословицы русского народа»;
45. Иван Панаев (1812–1862) — «Хлыщи»;
46. Надежда Хвощинская (1821–1889) — «Большая медведица»;
5. Переводчики:
46. Николай Гербель (1827–1883) (Слово о полку Игореве, Шиллер, Шекспир, Байрон, Гёте);
47. Михаил Михайлов (1829–1865) (Гейне, Лонгфелло, Теннисон, Гуд, Ленау),
48. Пётр Вейнберг (1831–1908) (Копе, Шеридан, Гуцко, Шекспир, Байрон, Гёте, Гейне),
49. Лев Мей (1822–1862) — «Псковитянка» (драмы народной жизни) (Анакреонт, Библия, вообще почти вся мировая литература);
50. Дмитрий Минаев (1835–1889) (Байрон, Гёте, Бёрнс, Мур, Гейне, Леопарди, Данте);
51. Александр (1837–1915) Соколовский (весь Шекспир + Байрон и Гёте);
52. Иринарх Введенский (1813–1855) (Диккенс);
53. Людмила Шелгунова (1832–1901) («Всемирная история» Шлосса);
6. Драматурги:
54. Александр Сумароков (1717–1777) — «Дмитрий Самозванец», «Синав и Трувор», «Ярополк»;
55. Яков Княжнин (1740/1742–1791) — «Рослав», «Вадим Новгородский», «Хвастун и чудаки», «Сбитенщик»;
56. Владислав Озеров (1769–1816) — «Эдип в Афинах», «Смерть Олега», «Дмитрий Донской»;
57. Екатерина II (1729–1796) — «Именины госпожи Ворчалкиной», «Из русской народной жизни»;
58. Александр Аблесимов (1742–1783) — «Мельник»;
59. Василий Капнист (1758–1823) — «Ябеда»;
60. Александр Шаховской (1777–1846), Дмитрий Писарев (1840–1868), Михаил Загоскин (1789–1852) — комедии, водевили;
61. Александр Грибоедов (1795–1829) — «Горе от ума»;
62. Александр Островский (1823–1886) — «Картина семейного счастья», «Свои люди сочтёмся», «Не в свои сани не садись», «Бедность не порок», «Гроза», «Горячее сердце», «Лес», «Не всё коту масленица»;
63. Алексей Толстой (1817–1875) — «Дон Жуан», «Смерть Ивана Грозного», «Царь Фёдор Иоанович», «Борис Годунов» (драматическая трилогия);
64. Иван Тургенев (1818–1883) — «Месяц в деревне», «Нахлебник», «Холостяк», «Провинциалка», «Где тонко, там и рвётся»;
65. Александр Сухово-Кобылин (1817–1903) — «Свадьба Кречинского», «Дело», «Смерть Тарелкина» (трилогия);
66. Алексей Писемский (1821–1881) — «Горькая судьбина»;
67. Алексей Потехин (1829–1908) — «Мишура», «Отрезанный ломоть в мутной воде», «Вакантное место»;
68. Александр Пальм (1822–1885) — «Старый барин», «Наш друг Неклюжев»;
69. Иван Чернышев (1833–1863) — «Испорченная жизнь»;
70. Николай Соловьёв (1845–1898), Виктор Крылов (1838–1906) — драмы;
71. Антон Чехов (1860–1904) — «Иванов»;
72. Максим Горький (1868–1936) — «Мещане», «На дне»;
7. Беллетристы-народники (писатели о народе — 1858–1878):
73. Дмитрий Григорович (1822–1900) — «Петербургские шарманщики», «Деревня», «Антон Горемыка» (русская «Хижина дяди Тома»), «Рыбаки», «Переселенцы», «Пахарь», «Просёлочные дороги», «Корабль "Ретвизан"» (плавал кругосветку, как и Гончаров) (всё это написано с 1846–1855, дальше автор ушёл в забвение);
74. Мария Маркович (Вилинская — в девичестве), (1833–1907), (псевдоним: Марко Вовчок) — «Из рассказов крестьянской жизни» (о малорусских крестьянах);
75. Григорий Данилевский (1829–1890) (не путать с социологом Николаем Данилевским (1822–1885), автором масштабных социолого-антропологических исследований: «Россия и Европа» и «Дарвинизм. Критическое исследование») — «Беглые в Новороссии», «Беглые воротились», «Новые места»;
76. Иван Кокорев (1825–1853) — «Саввушка», «Кухарка»;
77. Алексей Писемский (1821–1881) — «Тысяча душ», «Взбаламученное море» (на этом талант Писемского исчерпался — П. К.), «Плотничья артель»;
78. Алексей Потехин (1829–1908);
79. Павел Якушкин (1822–1872) — странник, писатель-этнограф, собиратель народных песен, присловий и загадок. Ходил пешком по деревням, жил с крестьянами, собирал фольклор;
80. Александр Эртель (1855–1908) — «Смена»;
81. Александр Пыпин (1833–1904) — литературовед, член АН, этнограф, двоюродный брат Николая Чернышевского — «История русской этнографии»;
82. Сергей Максимов (1831–1901) — «Год на севере», «Сибирь и каторга», «Бродячая Русь»;
83. Александр Афанасьев (1826–1871) — «Поэтические воззрения славян на природу», «Народные русские сказки»;
84. Иоасаф Железнов (1824–1863) — «Уральские казаки»;
85. Даниил Мордовцев (1830–1905) — «Гайдамачина»;
86. Павел Мельников-Печерский (1818–1883) — «В лесах и на горах» (роман в форме этнографического отчёта);
87. Александр Пругавин (1850–1920);
88. Иван Прыжов (1827–1885) — «История кабаков в России»;
89. Николай Помяловский (1835–1863) — «Очерки жизни из школ духового ведомства и духовенства», «Мещанское счастье», «Молотов», «Брат и сестра»;
90. Филипп Нефёдов (1838–1902) — «Очерки из фабричной жизни»;
8. Писатели-деревенщики:
91. Фёдор Решетников (1841–1871) (шаламовский документальный ультрареализм, повести из народной жизни, протест против эстетизма) — «Подлиповцы» (о пермских крестьянах), «Глумовы» (о жизни уральских рабочих), «Между людьми» (о своём детстве), «Где лучше»;
92. Александр Левитов (1835–1877) — «Степные очерки», «Жизнь в московских закоулках», «Горе сёл, деревень и городов»;
93. Глеб Успенский (1843–1902) (критиковал крестьянские общины) — «Очерки деревенской жизни», «Власть земли», «Очерки самарской жизни»;
94. Николай Златовратский (1845–1911) (защищал общины) — «Крестьяне присяжные»;
95. Николай Наумов (1838–1901) (рассказы о жизни сибирских крестьян);
96. Илья Салов (1834–1902) (писал о жизни сибиряков, мироедов и золотопромышленников);
97. Павел Засодимский (1843–1912) — «Хроника села Смурино», «Степные тайны» (новый тип: интеллектуально развитые крестьяне);
98. Николай Петропавловский-Каронин (1853–1892) — «поэт деревенской жизни» — «Мой мир» (о том, как интеллигент идёт в народ, становится косцом и женится на крестьянке);
99. Пётр Якубович (1860–1911), (псевдоним: Мельшин) — «В мире отверженных» (один из первых памятников лагерной литературы; Якубович провёл 12 лет на каторге);
100. Сергей Елпатьевский (1854–1933) — друг Антона Чехова, врач (очерки из сибирской жизни);
101. Максим Горький (1868–1936), (соединение реализма с идеализмом, синтез многолетнего опыта всех беллетристов-народников) — «Мальва», «Челкаш», «Бывшие люди», «26 и одна», «Старуха Изергиль», «Коновалов», «Фома Гордеев».
9. Сатира:
102. Михаил Салтыков-Щедрин (1826–1889) — «Запутанное дело», (его выслали в Вятку на 7 лет, там он познакомился с местным чиновничеством), «Губернские очерки» (разоблачение администрации), был губернатором в Вятке, в 1868 ушёл в отставку к Некрасову в «Отечественные записки». «История одного города», «Дневник провинциала в Петербурге», «Письма из провинции», «Помпадуры», «Господа Ташкентцы», «Господа Головлёвы», «Пошехонская старина», сказки;
10. Политические писатели:
103. Александр Герцен (1812–1870) — соредактор журнала Прудона во Франции, затем редактор журнала «Колокол» в Лондоне — «С того берега», «Былое и думы»;
104. Николай Огарёв (1813–1877) — соредактор Герцена;
105. Михаил Бакунин (1814–1876) — сотрудничал с «Колоколом» и со швейцарской газетой «Égalité»;
106. Пётр Лавров (1823–1900) — пытался примирить научный материализм и кантианство;
107. Николай Тургенев (1789–1871) — «Опыт теории налогов» (колоссальная для того времени работа!);
108. Николай Чернышевский (1828–1889);
109. Владимир Чертков (1854–1936) — друг Льва Толстого, последователь толстовства, распространитель трудов Толстого в Англии;
110. Пётр Кропоткин (1842–1921) — теоретик анархизма, географ, геолог, член РГО, сотрудничал с французскими, английскими и швейцарскими газетами, автор многочисленных научных трудов (да не обидится Пётр Алексеевич — сам он себя, разумеется, не помещал в свой курс, но мы это сделать обязаны — Д. Н.)
11. Критика:
111. Виссарион Белинский (1811–1848) (начал в 1834 в «Листке») — «Письмо Гоголю»;
112. Николай Чернышевский (1828–1889) — «Эстетическое отношение искусства к действительности»;
113. Николай Добролюбов (1836–1861) — «Темное царство», «Луч света в темном царстве», «Что такое обломовщина», «Когда же придет настоящий день?»;
114. Дмитрий Писарев (1840–1868) — «Базаров», «Борьба за жизнь», «Пушкин и Белинский», «Разрушение эстетики», «Посмотрим!»;
115. Николай Михайловский (1842–1904) — «Десница и шуйца Льва Толстого»;
116. Александр Скабичевчкий (1838–1911) — «История современной русской литературы»;
117. Константин Арсеньев (1837–1919) — «Критические этюды»;
118. Пётр Полевой (1839–1902) — «Популярная история русской литературы»;
119. Павел Анненков (1813–1887), Аполлон Григорьев (1822–1864), Александр Дружинин (1824–1864) — критики «чистого искусства»;
12. Современные писатели:
120. Александр Эртель (1855–1908) — «Смена», «Записки степняка», «Гарденины»;
121. Владимир Короленко (1853–1921) — «Сон Макара», «Лес шумит», «Очерки сибирского туриста», «В дурном обществе», «Слепой музыкант» (участвовал в студенческих забастовках, выслали в Сибирь);
122. Даниил Мордовцев (1830–1905), Александр Шеллер-Михайлов (1838–1900), Витольд Новодворский (1861–1923), Казимир Баранцевич (1851–1927), Дмитрий Мамин-Сибиряк (1852–1912), Константин Станюкович (1843–1903) — беллетристы-народники;
123. Всеволод Гаршин (1855–1888) — (рвался к восставшим сербам, лечился в психбольнице, шёл пешком к Дунаю, его ранили, демобилизовали, стал готовиться к литературной карьере. Когда Молодецкий напал на Лориса-Меликова и первому грозило повешение, Гаршин вступился за Молодецкого, просил помиловать его, после этого скитался по России и пропал без вести, опять лечился, затем в Петербурге женился, в 1888 покончил с собой) — «4 дня раненного»,» Красный цветок», «Трус», «Из воспоминания рядового Иванова», «Боевые картинки», «Надежда Николаевна», «Художники», «Attalea princeps»;
124. Пётр Боборыкин (1836–1921);
125. Игнатий Потапенко (1856–1929);
126. Антон Чехов (1860–1904) — (русский Мопассан — П. К.) — «Душечка», «Дядя Ваня», «Иванов», «Чайка», «Три сестры», «Вишнёвый сад».