В Мариуполь мы въехали ближе к полудню. Город встречал нас восстановленными кварталами, свежей плиткой на тротуарах, новыми вывесками. Но стоило свернуть с центральных улиц, как перед глазами снова вставала война. Разрушенные дома, обгоревшие остовы машин, стены, испещрённые осколками.
— Азовсталь, — сказал Лёня, когда мы подъехали к гигантской промзоне.
Я смотрел на эти корпуса и не мог поверить, что здесь когда‑то кипела жизнь. Сейчас завод стоял как гигантский скелет — чёрный, ржавый, пронизанный взрывами. Мы оставили машину у въезда, прошли через пролом в заборе. Внутри было тихо. Только ветер гулял между цехами, гонял пыль и обрывки бумаг.
— Сюда не пускают обычно, — сказал я. — Но нам надо.
Лёня молча достал камеру.
Я помнил историю этого места. Азовсталь — один из крупнейших металлургических комбинатов Европы. Построенный ещё в 1930-е, он пережил войну, восстановление, развал Союза. А потом стал символом самого страшного. В 2022-м здесь держали оборону украинские бойцы. Говорили, что под заводом — километры подземелий, бункеры, склады. Говорили, что там укрывались сотни, а может, и тысячи. И когда завод пал, это стало концом Мариупольской битвы.
Мы шли по территории, и я пытался представить, как здесь всё гремело. Как снаряды рвали сталь, как горело всё вокруг, как люди сидели в подвалах, не зная, увидят ли ещё свет. Теперь здесь было пусто. Ржавые фермы, перекрученные балки, воронки от бомб, которые казались кратерами на другой планете. Лёня снимал, я просто шёл, стараясь не спотыкаться об обломки.
В одном из цехов мы наткнулись на остатки техники. Танк, разорванный пополам, стоял, уткнувшись стволом в землю. Рядом — грузовик без кабины, с торчащими из кузова пружинами. Всё это было чёрным, будто обгоревшим насквозь.
— Как думаешь, сколько здесь погибло? — спросил Лёня.
— Никто не знает точно, — ответил я. — Сотни. Может, тысячи.
— И зачем всё это?
Я не ответил. Потому что не знал.
Мы бродили по развалинам больше часа. Лёня снимал кадр за кадром. Я нашёл обгоревшую каску, поднял её, посмотрел на свет. Внутри — ничего. Только ржавчина и память.
Потом мы вышли к главному въезду, и я ещё раз оглянулся. Азовсталь стояла, как памятник самой себе. И мне подумалось: когда-нибудь здесь, наверное, сделают мемориал. Или сровняют с землёй, чтобы забыть. Но забыть такое невозможно.
Выехав с завода, Лёня спросил:
— Куда теперь?
— Покружим немного, поснимаем.
Мы покружили по городу, свернули на какую-то улицу. Здесь когда-то был жилой квартал. А теперь -окна выбиты, стены в копоти.
— Давай зайдём, — сказал я.
На входе вывеска – Минюст Украины Орджоникидзевского района. Внутри царил хаос. Бумаги, папки, разбитая мебель, осколки стекла под ногами. Кабинеты разграблены, но не дочиста. В одном из коридоров я нашёл стопку документов — накладные, какие-то реестры, печати. В другом — большой плакат с портретом Зеленского, весь в дырах. Я свернул его и сунул в рюкзак.
— Это зачем? — спросил Лёня.
— На память, — ответил я. — Всё это часть истории.
В дальнем кабинете, где когда-то, видимо, была канцелярия, мы нашли ящик с табличками — названия улиц, номерные знаки, герб Украины. Я взял несколько, тоже в рюкзак. Лёня снимал, не комментируя.
— Не похоже, что здесь мародёры были, — заметил он.
— Были, — сказал я. — Но не везде. Многое осталось, потому что никому не нужно. Люди искали ценные вещи, технику, а эти бумаги… Они просто валяются.
Я поднял ещё одну папку, открыл. Внутри — личные дела сотрудников. Фотографии, анкеты. Люди, которые работали здесь, сидели в этих кабинетах, подписывали документы. А потом пришла война. И всё стало никому не нужным мусором.
Мы вышли во двор. Там, за гаражами, нас ждало ещё одно открытие. Несколько машин, разбитых, с пробитыми крышами. Из багажника одной торчал хвостовик ракеты. ФАБ. Неразорвавшаяся. Я замер.
— Лёня, не подходи, — сказал я тихо.
— Что это?
— Фугасная авиабомба. Не сдетонировала. Видишь, в багажник воткнулась, а не разорвалась.
Мы стояли, разглядывая это чудо. Рядом — ещё несколько таких же хвостов. Гаражи, машины, всё перекошено, и среди этого — неразорвавшиеся боеприпасы.
— Здесь сапёры должны работать, — сказал Лёня.
— Должны. Но, видимо, не дошли ещё.
Я достал телефон, сделал несколько снимков. Потом мы медленно отошли к машине.
— Всё, — сказал я. — Поехали. Хватит на сегодня.
Мы сели в «Лексус», Лёня за руль, я на пассажирское. Отъезжая, я ещё раз посмотрел на здание Минюста. Оно стояло, как напоминание о том, что война — это не только передовая. Это и города, которые становятся руинами, и учреждения, в которых больше никто не работает, и документы, которые никому не нужны.
Я потрогал рюкзак, где лежали плакаты и таблички. Что я с ними сделаю? Не знаю. Но выбросить не мог. Это была память. Чужая, но память.
***
Из Мариуполя мы выехали уже засветло. Лёня вёл аккуратно, я смотрел в окно на степь, которая снова расстилалась бескрайним полотном. Где-то там остались наши — Калина, Старый, Волк, Батюшка, Депутат. Где-то там — окопы, дроны, ракеты. А мы ехали домой.
— Ты как? — спросил Лёня.
— Нормально, — ответил я. — Только голова всё ещё тяжёлая.
— Это от впечатлений, — сказал он. — А не от похмелья.
Я усмехнулся.
— Может, и так.
Мы замолчали. Машина шла ровно, мотор гудел, за окном проплывали деревни, поля, редкие блокпосты. Я думал о том, что видел сегодня. Азовсталь, которая стала кладбищем. Здание Минюста, где остались чужие судьбы. Неразорвавшиеся бомбы в гаражах. И те документы, которые я забрал — зачем? Чтобы не забыть? Чтобы доказать себе, что был здесь? Не знаю.
Я посмотрел на спящего Лёню. Он устал, вымотался, но держался. Всё-таки в первый раз он боялся, а теперь уже спокойно вёл машину по военной дороге. Может, и с ним что‑то сломалось. Или, наоборот, выросло.
Мы въехали в Макеевку уже ночью. В городе горели редкие фонари. Припарковались у дома, где мы остановились, затащил вещи, выгрузил камеры.
Лёня рухнул на кровать, я сел за стол, достал рюкзак. Плакат с Зеленским, таблички, документы. Разложил всё перед собой.
— Что с ними делать? — спросил я у самого себя.
Лёня не ответил — он уже спал.
Я сложил всё обратно, засунул рюкзак под стол. Завтра разберусь. А сейчас — спать.
Перед тем как выключить свет, я выглянул в окно. Вдали, где‑то за городом, глухо ухало. Война продолжалась. Но мы были уже в другом мире. Хотя бы на одну ночь.