Всё началось с того, что я посмотрел на календарь и понял: зима уже дышит в спину, а моя машина всё ещё стоит на летних колёсах. Обычно я поступаю цивилизованно: еду на шиномонтаж, отдаю полторы тысячи рублей, через час забираю машину и чувствую себя человеком. Но в этот раз что-то щёлкнуло в моей голове. Наверное, тот самый внутренний менеджер, который считает, что любую задачу можно оптимизировать до полного уничтожения себя как биологического вида.
— Лен, — сказал я за завтраком, — зачем нам платить? У меня есть домкрат и баллонник. Я сам поменяю колёса. Они же на дисках — просто открутил и прикрутил. Это же не квантовая физика.
Лена отложила кружку и посмотрела на меня так, будто я только что предложил переплыть Москву-реку в картонной коробке из-под пиццы.
— Ты? Сам? Колёса? — переспросила она тоном, каким нормальные люди переспрашивают «ты? сам? ядерный реактор?».
— У меня даже руки есть. Две штуки. И все пальцы на месте.
— Вопрос не в количестве, — вздохнула Лена. — Вопрос в том, откуда они растут.
Я обиделся. Обида была такой силы, что я вышел во двор, даже не допив чай. Мишка увязался за мной — смотреть на подвиги отца. Или на его похороны — время покажет.
Первый час я провёл в эпической борьбе с гайками. Баллонник, который шёл в комплекте с машиной, видимо, проектировали садисты с чувством чёрного юмора. Короткий, тонкий, он выскальзывал из рук при каждом нажатии, словно намыленный угорь. Я прыгал на нём, как горный козёл на утёсе, пока наконец не сорвал одну гайку. К счастью, не резьбу и не позвоночник — только собственную гордость и пару литров пота.
— Пап, а почему ты материшься так, что у соседей собака завыла? — спросил Мишка.
— Я не матерюсь, сынок, — ответил я, пытаясь восстановить дыхание. — Я разговариваю с инструментом на его родном языке. Он меня понимает, поэтому и поддался.
К концу третьего часа, когда солнце уже село, фонари погасли от усталости, а дворовые кошки разбежались, я закончил. Четыре зимних колеса стояли на месте. Я был покрыт маслом, грязью, потом и чувством глубокого удовлетворения, граничащим с религиозным экстазом. Даже сделал селфи — для истории и для Лены, чтобы она наконец признала мою мужскую состоятельность.
В этот момент из подъезда вышел дядя Вася. Водитель с сорокалетним стажем, который может определить неисправность по звуку, даже если машина стоит в гараже на соседней улице. Он посмотрел на меня, на машину, на моё селфи, закурил и замер. Как статуя Командора. Только с сигаретой.
— О, — сказал он, выпуская струю дыма в сторону звёзд. — Сам колёса меняешь?
— Сам, — гордо ответил я, выпятив грудь вперёд, насколько позволяли затёкшие мышцы.
Дядя Вася обошёл машину, как акула вокруг лодки с терпящими бедствие. Остановился у каждого колеса, поцокал языком, покачал головой. Потом снова закурил, хотя первая сигарета ещё не догорела.
— А направление вращения ты учёл? — спросил он голосом патологоанатома, констатирующего смерть.
— Чего? — не понял я, хотя внутри у меня всё оборвалось с таким звуком, будто рухнула Останкинская башня.
— Направление, — повторил он, показывая пальцем на боковину. — Видишь стрелку? Резина-то у тебя направленная. Она должна крутиться в ту сторону, куда машина едет. А у тебя на двух колёсах стрелка смотрит вперёд, а на двух — назад. То есть два колеса у тебя едут вперёд, а два — назад. Машина будет пытаться разорвать себя на части прямо на ходу. Как в том фильме ужасов.
— Это… это принципиально? — спросил я голосом утопающего, который хватается за соломинку.
— Принципиально, — кивнул дядя Вася. — Первый дождь — и ты на встречной. Первый снег — и ты в сугробе. А если выйдешь на трассу — тебя закрутит так, что запишут в Книгу рекордов Гиннесса как первый автомобиль, который сам себя обогнал.
Я посмотрел на машину. Потом на свои руки, которые тряслись так, будто я только что выиграл чемпионат по тряске руками. Потом на дядю Васю, который докуривал вторую сигарету и явно получал от этого зрелища эстетическое удовольствие.
— И что теперь? — спросил я.
— А теперь, — дядя Вася затушил окурок и ушёл в подъезд, — или переставляй всё заново, или езжай на шиномонтаж. И захвати с собой валидол.
Я стоял во дворе, смотрел на дело рук своих и понимал: если сейчас начну переставлять сам, то к утру от меня останется только мокрое место и куча матов, которые Мишка запомнит на всю жизнь. Поэтому я принял единственно правильное решение. Решение, которое должен был принять ещё утром, до того как во мне проснулся тот самый внутренний менеджер.
Я поехал на шиномонтаж.
Было десять вечера. Очередь из пяти машин. Пять! В десять вечера! Люди, которые тоже пытались сэкономить и тоже поняли, что экономия — это путь в психушку. Мы переглянулись. Мы были братьями по несчастью, членами клуба «Самоуверенных идиотов», ветеранами войны с баллонником.
Через час, который показался мне вечностью, я заехал в бокс. Мастер — молодой парень с руками, которые, казалось, были выкованы из титана и смазаны машинным маслом — осмотрел мои колёса и спросил:
— Сам менял?
— А заметно? — спросил я, хотя ответ был написан на моём лице крупными буквами «ИДИОТ» с тремя восклицательными знаками.
— Заметно, — кивнул он. — На двух колёсах стрелки не туда. И гайки перетянуты так, что я сейчас буду срывать их с помощью домкрата и молитвы.
Он взял инструмент и за десять минут переставил два колеса. Десять минут! Я мучился три часа, надорвал спину, заработал мозоли, которые можно использовать как наждачную бумагу, и потерял веру в человечество.
— С вас полторы тысячи, — сказал он, вытирая руки.
— А если бы я сразу к вам приехал, тоже полторы?
— Тоже.
— То есть я три часа мучился, чуть не умер от сердечного приступа, лишился трёх литров пота и двух нервных клеток, а заплатил те же деньги?
— Ну, вы ещё опыт получили, — философски заметил мастер. — И поняли, что самодеятельность — это не всегда хорошо. Иногда лучше заплатить специалисту, чем потом собирать себя по частям.
Я заплатил, сел в машину и поехал домой. Колёса крутились правильно, машина ехала ровно, но на душе было муторно. Я сэкономил ровно ноль рублей, потратил три часа жизни, заработал две мозоли, одну грыжу и чувство глубочайшей идиотии.
Дома меня ждала Лена.
— Сколько сэкономил? — спросила она.
— Минус полторы тысячи, — честно сказал я. — Плюс три часа жизни. Плюс мозоли. И минус самооценка. Я теперь на полтора килограмма глупее, чем был утром.
— То есть ты заплатил дважды? Сначала здоровьем, потом деньгами?
— Именно. Это называется «двойная оптимизация».
Лена вздохнула, взяла мою кружку с чаем и поднесла к моим губам, потому что я сам уже не мог поднять руку. Мозоли не давали.
— Может, в следующий раз просто поедешь на шиномонтаж? — спросила она.
— Обязательно, — сказал я. — Я даже запишу в календарь. С напоминанием, с будильником и с подписью «НЕ ЛЕЗЬ, ИДИОТ!».
Мишка утром подошёл ко мне, пока я с трудом застёгивал рубашку, и сказал:
— Папа, а ты больше не будешь сам колёса менять?
— Нет, сынок, — сказал я. — Папа будет ездить на шиномонтаж. И ты, когда вырастешь, тоже езди на шиномонтаж. И детям своим расскажи. Пусть учатся на чужих ошибках, а не на моих мозолях. А если тебе когда-нибудь покажется, что ты можешь сам — вспомни, как папа три часа прыгал на баллоннике и перепутал стрелки.
— А что такое стрелки? — спросил Мишка.
— Это такие маленькие треугольники на резине, — сказал я, — которые указывают тебе путь. Не в жизни. А в шиномонтаж.
Так-то.